Диана Уинн Джонс 
Воздушный замок

Ходячий замок – 2

Глава первая, 
в которой Абдулла приобретает ковёр 

Далеко к югу от Ингарийских земель, в Султанатах Рашпухта, в городе Занзибе жил да был юный торговец коврами по имени Абдулла. Был он небогат, как это часто случается с торговцами. Отец его, разочаровавшись в сыне, отписал ему по завещанию ровно столько денег, чтобы хватило на скромную палатку в северо‑западном уголке Базара и на кое‑какой товар. Остаток отцовских денежек и великолепная ковровая лавка в самом центре Базара отошли к родне первой жены отца.
Никто не позаботился объяснить Абдулле, почему, собственно, отец в нём разочаровался. Каким‑то образом это было связано с пророчеством, полученным при рождении Абдуллы. Выяснять подробности Абдулле было лень. Вместо этого с ранних лет он принялся мечтать о том, что бы это могло быть. В мечтах Абдулла видел себя потерявшимся сыном владетельного князя – из чего, само собой, неопровержимо следовало, что его отец на самом деле не был его отцом. Подобные мечты – почти всегда – самые что ни на есть воздушные замки, Абдулла прекрасно это понимал. Все кругом твердили, что он вылитый отец. Глядя в зеркало, он видел несомненно красивого молодого человека с узким ястребиным лицом и вспоминал, что как две капли воды похож на портрет отца в юности – с той лишь разницей, что у отца к тому времени уже были роскошные усы, а Абдулла по сю пору ежеутренне соскребал с верхней губы шесть волосков, не теряя надежды, что вскоре число их увеличится.
К несчастью, все кругом твердили ещё и о том, что характер Абдулла унаследовал от матушки – второй жены отца. Она была женщина робкая, мечтательная и разочаровывала решительно всех. Абдуллу это особенно не тревожило. Жизнь торговца коврами предоставляет относительно мало возможностей проявить отвагу – что в общем и целом Абдуллу устраивало. Палатка у него была малюсенькая, но расположена оказалась удачно – недалеко от Западных кварталов, где в громадных домах, окружённых прекрасными садами, жили богачи. И, что ещё лучше, именно с этой стороны на Базар обычно заходили ковроделы, которые прибывали в Занзиб через пустыню на севере. Обычно и ковроделы, и богачи направлялись в солидные заведения в центре Базара, однако у палатки юного торговца коврами они останавливались на удивление часто, особенно если упомянутый юный торговец кидался им наперерез, с невероятно изысканной учтивостью предлагая им сделки и скидки.
Поэтому Абдулле нередко удавалось перекупать наилучшие ковры, пока их никто не видел, и выгодно их продавать. В свободное от купли‑продажи время он посиживал в палатке и строил воздушные замки, что ему страшно нравилось. По правде говоря, жизнь Абдуллы омрачала лишь родня первой жены отца, неизменно навещавшая юного торговца раз в месяц, чтобы поставить на вид всевозможные недочёты.
– Но ведь ты пускаешь на ветер всю прибыль! – вскричал в один судьбоносный день сын брата первой жены отца Абдуллы Хаким (которого Абдулла недолюбливал).
Абдулла терпеливо объяснил, что, если ему случается получить прибыль, то на эти деньги он обычно покупает хороший ковёр. Так что, поскольку он вкладывает всю прибыль в товар, товар этот становится всё лучше и лучше. На жизнь ему хватает. К тому же, как сказал он отцовской родне, больше ему и не нужно – ведь он не женат.
– Так женись! – вскричала сестра первой жены отца Абдуллы Фатима (которую Абдулла недолюбливал ещё сильнее). – Я уже говорила и снова скажу – молодому человеку вроде тебя и в твоём возрасте положено иметь не меньше двух жён! – И, так как просто высказаться на этот счёт Фатиме было недостаточно, она провозгласила, что на сей раз она лично займётся поисками жён для Абдуллы, отчего Абдулла содрогнулся с макушки до пят.
– И чем более ценный у тебя товар, тем скорее тебя ограбят, а ещё, чего доброго, пожар может приключиться – и всему конец, ты об этом думал? – проворчал сын дяди первой жены отца Абдуллы Ассиф (этого человека Абдулла ненавидел сильнее, чем первых двух, вместе взятых).
Абдулла заверил Ассифа, что всегда спит в палатке и предельно осторожно обращается со светильниками. На что все три родича первой жены его отца покачали головами, поцокали языками и удалились. Обыкновенно это означало, что они оставили его в покое на ближайший месяц. Абдулла вздохнул с облегчением и погрузился обратно в свои мечты.
К этому времени мечты были продуманы в мельчайших подробностях. В них Абдулла был сыном властительного князя, который жил в далёкой восточной стране, такой далёкой, что в Занзибе не подозревали о её существовании. Но в два года Абдуллу похитил свирепый разбойник по имени Кабул Акба. У Кабула Акбы был крючковатый нос, похожий на клюв хищной птицы, а в ноздре он носил золотое кольцо. На поясе у него висела инкрустированная серебром кобура с пистолетом, которым он грозил Абдулле, а в тюрбане пламенел алый камень, придававший своему владельцу нечеловеческое могущество. Абдулла так перепугался, что убежал в пустыню, где его и нашёл тот человек, которого он теперь считает своим отцом. Мечты не учитывали тот неоспоримый факт, что отец Абдуллы в жизни не бывал в пустыне: он постоянно твердил, что все, кто отваживается выйти за пределы Занзиба, определённо не в своём уме. Тем не менее, Абдулла отчётливо представлял себе каждый кошмарный дюйм этого пути – и как ему было жарко, и как пересохло во рту, и как болели ноги, пока он не набрёл на доброго торговца коврами. И дворец, откуда его похитили, он видел до последней чёрточки: и тронный зал с колоннами, вымощенный зелёным порфиром, и женскую половину, и кухни – всё несказанно богатое. На крыше дворца было семь куполов, крытых чеканным золотом.
Однако с течением времени мечты сосредоточились в основном на принцессе, с которой Абдуллу обручили ещё при рождении. Она была не менее знатного рода, чем сам Абдулла, и за годы его отсутствия выросла поразительной красавицей с правильными чертами лица и огромными тёмными глазами с поволокой. Жила она во дворце, таком же роскошном, как и дворец Абдуллы. Идти к нему надо было по аллее, уставленной статуями небожителей, а вход располагался за чередой семи беломраморных двориков, в каждом из которых бил фонтан – чем дальше, тем дороже и великолепней, начиная с хризолитового и кончая платиновым с изумрудами.
Но в тот день Абдулла вдруг понял, что всё это его не очень устраивает. Это чувство часто возникало у него после визитов родни первой жены отца. Ему пришло в голову, что у приличного дворца должны быть великолепные сады. Сады Абдулла любил, хотя почти ничего о них не знал. В основном его впечатления основывались на занзибских парках, где газоны были повытоптаны, а цветы немногочисленны – там Абдулла проводил обеденный час, когда мог себе позволить заплатить соседу, одноглазому Джамалу, чтобы тот присмотрел за палаткой. У Джамала была жаровня, и за медяк‑другой он привязывал перед входом в палатку Абдуллы своего пса. Абдулла понимал, что выдумать подобающий сад он не в состоянии, но, поскольку всё, что угодно, было лучше, чем думать о двух жёнах, которых приискивала ему Фатима, он углубился в колышущуюся зелень и благоуханные закоулки садов своей принцессы.
Или почти углубился. Не успел Абдулла войти во вкус, как его вернул к действительности высокий грязный человек с потёртым ковром.
– Покупаешь ли ковры на продажу, о потомок великого рода? – спросил незнакомец, коротко поклонившись.
Для того, кто хочет продать ковёр в Занзибе, где продавцы и покупатели обращаются друг к другу как можно учтивей и цветистей, манеры этого человека были удручающе сухи. Правда, Абдулла и без этого был раздосадован – ведь его мечты рассыпались в прах под напором реальной жизни.
– Так оно и есть, о король пустыни. Не желаешь ли заключить сделку с таким ничтожным торговцем?
– Сделку, о владыка склада циновок? – переспросил незнакомец.
«Циновок?!» – ахнул про себя Абдулла. Это было оскорбление. Среди ковров и гобеленов, выставленных перед палаткой Абдуллы, было редчайшее стёганое покрывало с растительным орнаментом из самой Ингарии – или Очинстана, как называли эту страну в Занзибе, – а внутри нашлось бы по меньшей мере два ковра, из Инхико и из Фарктана, которыми и сам Султан не побрезговал бы украсить какие‑нибудь небольшие комнаты в своём дворце. Но высказать это вслух Абдулла, конечно, не мог. Занзибские правила хорошего тона не позволяют хвалить самого себя. Вместо этого Абдулла отвесил прохладный поклон.
– Буду безмерно счастлив, если моя убогая палатка с её непритязательными скудными запасами окажется тебе по душе, о адамант среди странников, – сказал он и критически смерил взглядом пропылённый плащ незнакомца, ржавую серьгу у него в ноздре и потрёпанное головное покрывало.
– Они более чем непритязательны, о великий продавец напольных покрытий, – согласился незнакомец. Он взмахнул потёртым ковром в сторону Джамала, который в синих клубах рыбного дыма жарил кальмаров, – Неужели достойная всяческого уважения деятельность твоего соседа не оказывает влияния на твои склады, сообщая им стойкий аромат осьминога? – поинтересовался он.
Абдулла внутренне так вскипел от ярости, что вынужден был с подобострастным видом сложить ладони, чтобы скрыть её. О подобных вещах говорить не принято. А лёгкий запах кальмаров не повредил бы, пожалуй, той тряпке, которую пытается продать незнакомец, подумал Абдулла, оглядывая бурый вытертый коврик в руках собеседника.
– Твой покорный слуга прилежно окуривает внутренность своей палатки дорогими благовониями, о князь мудрости, – произнёс он. – Быть может, поистине героическая чувствительность княжеского носа всё же позволит ему продемонстрировать свой товар?
– А как же, о лилия среди скумбрий, – скривился незнакомец. – Иначе зачем я тут столько торчу?
Пришлось Абдулле раздвинуть занавески и пригласить незнакомца в палатку. Там он зажёг светильник, свисавший с центрального шеста, а принюхавшись, решил, что благовония на этого человека тратить не стоит. В палатке и так достаточно сильно пахло вчерашней вербеной.
– Какую же драгоценность ты намерен развернуть пред моими недостойными глазами? – недоверчиво спросил он.
– Вот эту, о скупщик сокровищ! – отвечал человек и хитроумным движением руки ловко разостлал ковёр по полу.
Абдулла тоже так умел. Торговцам коврами подобные фокусы известны. Поэтому потрясён он не был. Он спрятал руки в рукава, как подобает вышколенному рабу, и осмотрел товар. Ковёр был небольшой. В развёрнутом виде он казался ещё более потёртым, чем представлялось Абдулле поначалу, хотя узоры выглядели необычно – или выглядели бы, не будь они так выношены. К тому же ковёр был страшно грязный, а края обтрёпаны.
– Увы, за эту многоцветнейшую из циновок бедный купец способен выложить лишь три медяка, – заключил Абдулла. – Таковы предельные возможности моего тощего кошелька. Времена нынче трудные, о властитель множества верблюдов. Приемлема ли такая цена?
– Я прошу пятьсот , – объявил незнакомец.
– Пятьсот чего? – уточнил Абдулла.
– Золотых , – добавил незнакомец.
– Повелитель всех пустынных разбойников расположен шутить? – спросил Абдулла. – Или, вероятно, по его мнению, в моей скромной палатке нет ничего, кроме запаха жареных кальмаров, и он предпочитает удалиться и найти более состоятельного покупателя?
– Не особенно, – отвечал незнакомец. – Хотя, если тебе неинтересно, я, пожалуй, пойду, о сосед салаки. Само собой, ковёр этот волшебный.
Подобное Абдулла уже слыхивал. Он поклонился, прижав к груди спрятанные в рукавах руки.
– Говорят, будто ковры обладают многочисленными и разнообразными достоинствами, – согласился он. – Каковы же удивительные свойства этой циновки, по мнению поэта песков? Приветствует ли она обладателя при возвращении в шатёр? Приносит ли она мир домашнему очагу? Или, возможно, – сказал он, многозначительно потрогав обтрёпанный край носком туфли, – она обладает свойством никогда не стареть?
– Этот ковёр летает, – сообщил незнакомец. – Он летит туда, куда велит владелец, о скуднейший из скудных умов.
Абдулла поднял взгляд на мрачное лицо незнакомца, на котором пустыня проложила глубокие морщины. Из‑за усмешки морщины стали ещё глубже. Абдулла понял, что этот человек не нравится ему даже больше, чем сын дяди первой жены отца.
– Тебе придётся убедить этого недоверчивого негоцианта в правдивости своих слов, – проговорил он. – Сначала мы подвергнем ковёр соответствующему испытанию, а уж потом, о лучший из лицемеров, можно будет подумать о сделке.
– Охотно, – сказал высокий незнакомец и шагнул на ковёр.
В этот миг у жаровни по соседству произошло одно из обыкновенных недоразумений. Наверное, уличные мальчишки опять примерились стянуть кальмаров. Так или иначе, пёс Джамала загавкал, разные люди, и в их числе Джамал, завопили, а грохот сковородок и шипенье горячего жира заглушили и то и другое.
Торговля в Занзибе – стиль жизни. Абдулла не позволил себе ни на миг отвлечься от незнакомца с его ковром. Не исключено, что этот человек подкупил Джамала специально для того, чтобы отвлечь Абдуллу. Он упоминал Джамала достаточно часто, словно не забывал о нём. Абдулла не сводил глаз с высокой фигуры и особенно – с грязных ног на ковре. Однако уголок глаза он всё же приберёг для лица незнакомца и увидел, что губы у него движутся. Чуткие уши Абдуллы уловили слова «два фута вверх», несмотря на гомон по соседству. За тем, как ковёр плавно взмыл с пола и замер на уровне коленей Абдуллы, так что поношенное головное покрывало незнакомца едва не коснулось потолка палатки, Абдулла наблюдал ещё более внимательно. Он тщательно исследовал ковёр с изнанки на предмет потайных верёвок. Он пошарил в воздухе – не приделаны ли искусно к потолку какие‑нибудь шнуры. Он взялся за светильник и покачал его из стороны в сторону, чтобы посветить и на ковёр, и под него.
Пока Абдулла производил проверку, незнакомец стоял на ковре, скрестив руки на груди и укрепив на лице усмешку.
– Видишь? – спросил он. – Удовлетворён ли наидотошнейший из неверующих? Стою я в воздухе или нет?
Ему приходилось кричать. Снаружи оглушительно галдели.
Абдулле пришлось признать, что ковёр, по всей видимости, действительно висит в воздухе и никаких потайных механизмов в нём не имеется.
– Почти удовлетворён! – крикнул он в ответ. – В продолжение представления тебе придётся сойти на пол, а мне – полетать на твоём ковре!
– Зачем? – нахмурился незнакомец. – Что прочие твои чувства могут добавить к свидетельству глаз, о саламандра сомнений?
– А вдруг этот ковёр приучен к твоему голосу? – возопил Абдулла. – Как некоторые собаки!
Пёс Джамала заливался снаружи, так что эта мысль пришла Абдулле в голову сама собою. Пёс Джамала кусал всякого, кто прикасался к нему, кроме самого Джамала.
Незнакомец вздохнул.
– Вниз, – велел он, и ковёр мягко спланировал на пол. Незнакомец сошёл с него и с поклоном кивнул на ковёр Абдулле. – Он в твоём распоряжении, проверяй, о падишах прижимистости.
Абдулла с некоторым волнением ступил на ковёр.
– Поднимись на два фута, – приказал он – или скорее проревел.
Судя по воплям, теперь к жаровне Джамала сбежалась Городская Стража. Стражники бряцали оружием и громогласно требовали, чтобы им немедленно всё объяснили.
Ковёр Абдуллу послушался. Он взмыл на два фута так плавно, что у Абдуллы ёкнуло в животе. Абдулла поспешно сел. Сидеть на ковре было невероятно удобно. Он был как очень туго натянутый гамак.
– Мой прискорбно медлительный ум склоняется к доверию, – признался он незнакомцу. – Так сколько ты просишь, о образец щедрости? Двести серебром?
– Пятьсот золотых, – поправил его незнакомец. – Вели ковру спуститься, и мы всё обсудим.
– Вниз, и ляг на пол, – приказал Абдулла ковру, ковёр так и поступил, лишив Абдуллу последних подозрений, что‑де незнакомец успел что‑то пробормотать, когда Абдулла в первый раз встал на ковёр, и его слова заглушил гомон по соседству. Абдулла вскочил на ноги, и торговля началась.
– В моём кошельке лишь сто пятьдесят золотых, – поведал он, – и то если я вытрясу его и ещё пошарю по швам.
– Что ж, тогда достань другой кошелёк или даже пошарь под тюфяком, – отвечал незнакомец, – ибо предел моей щедрости – четыреста девяносто пять золотых, а дешевле я ковёр не продам даже при крайней нужде.
– Что ж, я могу достать ещё сорок пять золотых из подмётки моей левой туфли, – продолжал Абдулла, – и это жалкие последыши моего былого богатства, которые я берёг на случай исключительных обстоятельств…
– Посмотри в правой туфле, – посоветовал незнакомец. – Четыреста пятьдесят.
И так далее. Час спустя незнакомец покинул палатку с двумястами десятью золотыми, сделав Абдуллу счастливым владельцем самого что ни на есть настоящего – пусть и вытертого – ковра‑самолёта. Абдулле по‑прежнему не верилось. Он не мог представить себе, чтобы кто угодно, даже пустынник‑аскет, расстался с настоящим ковром‑самолётом, пусть и истрёпанным, меньше чем за четыре сотни золотых. Такая полезная вещь – лучше верблюда, ведь кормить ковёр не нужно, – а цена хорошему верблюду четыреста пятьдесят, и никак не меньше!
Здесь таился подвох. Абдулла слышал про один такой трюк. Обычно его проделывали с конями или собаками. Приходит некто и поразительно дёшево продаёт доверчивому крестьянину или же охотнику поистине замечательное животное, объясняя, что оказался на грани голодной смерти. Обрадованный крестьянин (или же охотник) на ночь помещает коня на конюшню (или же пса на псарню). К утру животное сбегает, поскольку его научили выскальзывать из уздечки (или же ошейника), и к вечеру следующего дня возвращается к хозяину. Абдулле подумалось, что послушный ковёр можно научить чему‑то подобному. Поэтому, прежде чем покинуть палатку, Абдулла тщательно обернул ковёр вокруг одного из шестов, подпиравших потолок, и обмотал его целым клубком бечёвки, концы которой привязал к железному колышку в углу.
– Теперь не сбежишь! – сказал он ковру и отправился поглядеть, что там с жаровней.
У жаровни было тихо и прибрано. Джамал сидел за прилавком, скорбно обнимая пса.
– Что случилось? – спросил Абдулла.
– Негодные мальчишки раскидали всех кальмаров, – пожаловался Джамал. – Всё, что наготовил на целый день, – в грязи, затоптано, пропало!
Абдулла был так доволен покупкой, что дал Джамалу два серебряка на новых кальмаров. Джамал разрыдался от благодарности и обнял Абдуллу. Его пёс не только не стал кусать Абдуллу, но даже лизнул ему руку. Абдулла заулыбался. Жизнь была прекрасна. Посвистывая, он отправился вкусно поужинать, а пёс остался сторожить палатку.
А когда вечер залил алым светом купола и минареты Занзиба, Абдулла вернулся, по‑прежнему посвистывая, полный надежд продать ковёр самому Султану за неимоверную цену. Ковёр был на месте. А не лучше ли будет найти подход к великому визирю, думал Абдулла, умываясь. А не пожелает ли визирь преподнести ковёр Султану в подарок? Тогда можно будет запросить ещё больше… При мысли о том, каким дорогим стал ковёр, Абдулла снова заволновался, так как вспомнил о конях, подученных убегать из конюшен. Переодеваясь в ночную рубашку, Абдулла так и видел, как ковёр выворачивается из пут и улетает прочь. Ковёр был старый, вытертый и гибкий. Выучка у него наверняка хорошая. Ему ничего не стоит выскользнуть из‑под бечёвки. А даже если он и не сможет выскользнуть, всё равно Абдулле теперь не уснуть до рассвета.
В конце концов Абдулла осторожно разрезал бечёвку и расстелил ковёр на кипе самых дорогих циновок, которая всегда служила ему постелью. Затем Абдулла натянул ночной колпак – без этого было никак, ведь ночью со стороны пустыни дул холодный ветер и по палатке гуляли сквозняки, укрылся одеялом, задул светильник и уснул.

Глава вторая, 
в которой Абдуллу принимают за юную даму 

Он проснулся и обнаружил, что лежит на пригорке – по‑прежнему на ковре – в таком прекрасном саду, что ничего подобного он и вообразить не мог.
Абдулла был уверен, что это сон. Вот он, сад, который Абдулла пытался представить себе как раз тогда, когда ему помешал незнакомец с ковром. Луна здесь была почти полная и плыла в небесах, заливая густым, как белила, светом сотни ароматных крошечных цветов в траве вокруг ковра. На деревьях висели круглые жёлтые фонари, рассеивая густые чёрные тени, оставленные лунным светом. Абдулла решил, что это очень правильное решение. В смешении жёлтого и белого сияния за лужайкой, на которой лежал Абдулла, был прекрасно виден густой плющ, увивающий изящные колонны галереи, а откуда‑то издалека доносилось журчание невидимой воды.
Журчание навевало такую небесную прохладу, что Абдулла поднялся и отправился искать источник, для чего пришлось пройти по галерее, где лицо ему ласкали звездчатые цветы, белоснежные и сверкающие в лунном свете, а громадные колокольчики дурманили его нежнейшим из ароматов. Абдулла погладил огромную упругую лилию и двинулся в дивную долину чайных роз. Такой прекрасный сон снился ему впервые.
За густыми, похожими на папоротники кустами, усеянными росой, Абдулла обнаружил источник – оказалось, что это скромный мраморный фонтан посреди другой лужайки, залитой светом гирлянд из фонариков, развешанных по кустам, отчего струйки воды казались чудесными золотыми и серебряными полумесяцами. Абдулла в восторге кинулся к фонтану.
Лишь одного не хватало ему для полного счастья, и, как бывает в самых прекрасных снах, оно там и оказалось. По лужайке на встречу ему шла, мягко ступая по густой траве босыми ножками, невозможно прелестная девушка. Воздушные одеяния позволяли заметить, что она стройна, но вовсе не худа – в точности как принцесса, о которой мечтал Абдулла. Когда девушка приблизилась, Абдулла увидел, что личико у неё не такое правильное и овальное, каким должно было быть лицо его принцессы, а в огромных тёмных глазах не было и следа поволоки. Напротив, они смотрели на него с явным интересом. Абдулла поспешно внёс в свои мечты соответствующие поправки, поскольку девушка была очень, очень красива. А когда она заговорила, её голос отвечал всем его мечтаниям – он был лёгок и весел, словно журчание фонтана, но одновременно решителен и твёрд.
– Ты что, новая разновидность служанки? – спросила девушка.
Абдулла подумал, что в снах часто задают странные вопросы.
– Нет, о шедевр моего воображения, – ответил он. – Знай же – я потерянный сын чужеземного князя…
– А, – кивнула она. – Тогда другое дело. Значит ли это, что ты не такая же женщина, как я?
Абдулла в некотором изумлении уставился на девушку своей мечты.
– Я не женщина! – воскликнул он.
– Правда? – усомнилась она. – На тебе платье.
Абдулла опустил взгляд и обнаружил, что, как часто бывает во сне, на нём действительно ночная рубашка.
– Это такое чужеземное одеяние, – поспешно сказал он. – Моя родина очень далеко отсюда. Заверяю тебя, я мужчина.
– Нет, – возразила девушка. – Не может быть. Ты совсем иначе выглядишь. Мужчины вдвое толще тебя в обхвате, а на животе у них жир, который называется брюшком. Лица у них сплошь покрыты седыми волосами, а на голове гладкая блестящая кожа. А у тебя на голове волосы, как у меня, а на лице их почти нет!
Когда же Абдулла не без возмущения коснулся шести волосков на верхней губе, девушка спросила:
– Может быть, у тебя под шапкой тоже голая кожа?
– Разумеется, нет! – воскликнул Абдулла, гордившийся своей густой волнистой шевелюрой. Он поднял руку и стянул с головы то, что оказалось ночным колпаком.
– А, – сказала девушка. Личико у неё стало озадаченное. – У тебя волосы, почти такие же красивые, как и у меня. Не понимаю.
– Кажется, я тоже, – признался Абдулла. – А не вышло ли случайно так, что ты видела слишком мало мужчин?
– Конечно, мало, – отвечала девушка. – Как же можно! Разумеется, из мужчин я видела только отца! Но видела я его столько раз, что знаю, о чём говорю!
– А… а что, ты никогда не выходила из дому? – растерянно спросил Абдулла. Она рассмеялась:
– Но я же сейчас не в доме! Это мой ночной сад. Отец велел разбить его, чтобы солнце не погубило мою красоту.
– Я хотел сказать – в город, на людей посмотреть? – поправился Абдулла.
– Честно говоря, пока нет, – сказала красавица. Эта мысль, по всей видимости, её тревожила – во всяком случае, девушка отвернулась и присела на край фонтана. Снова взглянув на Абдуллу, она продолжила: – Отец говорит, что, когда я выйду замуж, то смогу иногда выходить в город, если, конечно, муж не будет против, только это будет другой город. Отец хочет выдать меня за принца из Очинстана. А до тех пор, само собой, мне нельзя покидать эти стены.
Абдулла слышал, что некоторые занзибские богачи держат своих дочерей – и даже жён – будто в темницах и запрещают им покидать дворцы. Ему частенько приходило в голову, что было бы неплохо, если бы кто‑нибудь так упрятал Фатиму, сестру первой жены его отца. Однако сейчас, в этом прекрасном сне, ему казалось, что обычай этот совершенно возмутителен и бесчестен по отношению к такой прелестной девушке. Ничего себе – она даже не знает, как выглядит нормальный молодой мужчина!
– Извини, что спрашиваю, но разве очинстанский принц не староват для тебя и не страшноват с виду? – осторожно поинтересовался он.
– Ну… – с явным сомнением протянула девушка, – Отец говорит, что принц сейчас в самом расцвете сил, как и он сам. Но я полагаю, всё дело в звериной природе мужчин. Отец говорит, что если какой‑нибудь мужчина увидит меня прежде, чем я покажусь принцу, то сразу влюбится и похитит меня, а это, естественно, нарушит все отцовские планы. Отец говорит, все мужчины – звери. Ты зверь?
– Ни в малейшей степени! – возмутился Абдулла.
– Так я и думала, – кивнула девушка и озабоченно посмотрела на него. – Мне тоже не кажется, что ты зверь. И это представляется мне дополнительным аргументом в пользу того, что на самом деле ты не мужчина.
(Видимо, девушка принадлежала к тем людям, кто, раз измыслив теорию, от неё не отступается.)
Подумав с минутку, она спросила:
– А не могло получиться так, что твоё семейство по каким‑то причинам взрастило тебя в неведении относительно твоей истинной природы?
Абдулла едва не воскликнул: «На себя посмотри!» – но, поскольку это было бы вопиющей неучтивостью, он просто мотнул головой, с умилением думая, как это любезно с её стороны – тревожиться о нём и как эта тревога красит её прелестное личико.
– Вероятно, это как‑то связано с твоим чужеземным происхождением, – предположила она и похлопала по бортику фонтана рядом с собой. – Присядь и расскажи мне о своей родине.
– Сначала назови мне своё имя, – попросил Абдулла.
– Оно довольно глупое, – смутилась девушка. – Меня зовут Цветок‑в‑Ночи.
Абдулла подумал, что для девушки его мечты ничего лучше и придумать нельзя. Он с обожанием взглянул на неё.
– А меня – Абдулла, – сказал он.
– Надо же, – возмущённо воскликнула Цветок‑в‑Ночи, – тебе даже дали мужское имя! Сядь же и всё мне расскажи.
Абдулла присел на мраморный бортик рядом с ней и подумал, что сон его необычайно правдоподобен. Камень был холодный. Брызги из фонтана намочили ему рубашку, а сладкий аромат розовой воды, исходивший от Цветка‑в‑Ночи, весьма реалистично мешался с благоуханием садовых цветов. Но это был сон, а следовательно, мечты Абдуллы здесь становились самой настоящей правдой. Поэтому Абдулла рассказал девушке и о дворце, в котором жил, когда был принцем, и о том, как его похитил Кабул Акба, и о том, как ему удалось сбежать в пустыню, где его нашёл торговец коврами.
Цветок‑в‑Ночи слушала его, затаив дыхание.
– Ужасно! Невероятно! – воскликнула она наконец. – А не мог ли твой отец, чтобы обмануть тебя, вступить в сговор с разбойниками?
Несмотря на то, что это был всего лишь сон, Абдулле всё отчётливее казалось, что он добивается сочувствия девушки нечестными путями. Он согласился, что отец мог и подкупить Кабула Акбу, и сменил тему.
– Вернёмся же к твоему отцу и его планам, – предложил он. – Думается мне, получится несколько неловко, если тебе придётся стать женой этого очинстанского принца, так и не повидав других мужчин и не имея возможности ни с кем его сравнить. Как же ты узнаешь, любишь ты его или нет?
– Да, ты прав, – кивнула она. – Меня это тоже очень тревожит.
– Так вот что я тебе скажу, – воодушевился Абдулла. – А что, если я вернусь сюда завтра ночью и принесу тебе столько портретов мужчин, сколько сумею разыскать? Это поможет тебе выработать некоторое представление о мужчинах в целом и впоследствии составить мнение об очинстанском принце. – Сон это был или не сон, а между тем Абдулла ничуточки не сомневался, что завтра вернётся сюда. А портреты – удобный предлог.
Цветок‑в‑Ночи обдумала его предложение, с сомнением покачиваясь взад‑вперёд, обхватив колени. Абдулла так и видел, как перед её внутренним взором шествуют шеренги лысых толстяков с седыми бородами.
– Уверяю тебя, мужчины бывают самых разных видов и размеров, – заверил он её.
– Что ж, в таком случае это окажется весьма поучительно, – согласилась Цветок‑в‑Ночи. – По крайней мере, у меня будет предлог снова с тобой увидеться. Мне нечасто приходилось видеть таких симпатичных людей, как ты.
Это преисполнило Абдуллу ещё большей решимости вернуться сюда завтра. Он сказал себе, что было бы нечестно оставлять бедную девушку прозябать в таком невежестве.
– И я про тебя тоже так думаю, – смутился он.
При этих словах Цветок‑в‑Ночи, к его величайшему огорчению, поднялась, чтобы уйти.
– Мне пора возвращаться домой, – объявила она. – Первый визит длится не более получаса, а мы с тобой разговаривали наверняка вдвое дольше. Но теперь мы знакомы, и в следующий раз можешь пробыть здесь, по меньшей мере, часа два.
– Спасибо, обязательно, – пролепетал Абдулла.
Она улыбнулась и растаяла, словно сон, удалившись за фонтан и за два пышнейших цветущих куста.
И тогда и лунный свет, и сад, и ароматы потускнели и поблекли. Абдулле осталось только побрести восвояси. И вот на обратном пути на залитом луной пригорке он обнаружил ковёр. (Абдулла совсем забыл о нём.) Но раз уж ковёр тоже оказался во сне, Абдулла прилёг на него и задремал.
Проснулся он несколько часов спустя от яркого дневного света, хлынувшего сквозь щели его палатки. Витавшие в воздухе запахи позавчерашних благовоний показались ему дешёвыми и душными. Да и вся палатка была теперь затхлой, душной и дешёвой. К тому же у Абдуллы заболело ухо, потому что ночной колпак у него свалился. Однако, как заметил Абдулла, шаря там и тут в поисках колпака, ковёр никуда не делся. Абдулла по‑прежнему на нём лежал. Это было единственное светлое пятно в скучной и бессмысленной жизни.
Тут Джамал, преисполнившийся благодарности за два вчерашних серебряка, крикнул снаружи, что приготовил завтрак на двоих.
Абдулла с радостью раздвинул занавески у входа. Вдали пели петухи. Небо было голубое и сияющее, и лучи ослепительного сияния, пробившись в палатку, пронзали голубую пыль и дым старых благовоний. Даже при таком ярком свете найти колпак Абдулле не удалось. Жизнь стала ещё мрачнее.
– Скажи, случалось ли тебе по временам чувствовать необъяснимую печаль? – спросил он Джамала, когда они уселись, скрестив ноги, позавтракать на солнышке.
Джамал нежно потчевал пса кусочком глазированной булочки.
– Если бы не ты, я был бы печален сегодня, – сказал он. – Сдаётся мне, кто‑то подкупил этих мерзких воришек, чтобы они стащили у меня кальмаров. Так ловко у них всё получилось! И мало того – Стража меня оштрафовала! Я говорил тебе? Друг мой, думаю, у меня появились враги.
Хотя это подтвердило подозрения Абдуллы относительно продавшего ковёр незнакомца, но ничего не прояснило.
– Быть может, – предположил он, – тебе следует внимательнее приглядеться, кого кусает твой пёс?
– Нет‑нет! – воспротивился Джамал. – Я – убеждённый противник насилия. Если пёс решит искусать всё человечество, кроме меня самого, я не стану ему препятствовать.
После завтрака Абдулла ещё немного поискал колпак. Колпак попросту исчез. Абдулла попытался вспомнить, когда же он на самом деле надевал его в последний раз. Это было накануне вечером, когда Абдулла думал о том, как бы продать ковёр великому визирю. После этого ему приснился сон. Во сне на нём был колпак. Абдулла помнил, как снял его, чтобы похвастаться Цветку‑в‑Ночи (какое прелестное имя!) шевелюрой. С тех пор, насколько он мог вспомнить, колпак был у него в руке, пока он не присел рядом с красавицей на краешек фонтана. Затем Абдулла рассказывал ей о том, как его похитил Кабул Акба, и при этом, как ему ясно помнилось, размахивал обеими руками, а значит, колпака в них не было. Во сне предметы часто исчезают, это Абдулла знал, однако всё свидетельствовало о том, что он уронил колпак, когда садился на край фонтана. Неужели он оставил его валяться на траве? Но тогда…
Абдулла окаменел, стоя посреди палатки и глядя на солнечные лучи, в которых, вот странность, не было больше видно уродливых следов пыли и старых благовоний. Нет – теперь это были золотые ломти небес!
– Так это был не сон! – воскликнул Абдулла.
Дурное настроение как рукой сняло. Даже дышать стало легче.
– Это была правда! – добавил он.
И повернулся, чтобы задумчиво поглядеть на ковёр‑самолёт. Он ведь тоже был во сне. А это значит…
– Выходит, пока я спал, ты перенёс меня в сад какого‑то богача! – сказал Абдулла ковру. – Должно быть, я заговорил во сне и велел тебе это сделать. Скорее всего. Я думал о садах. Так ты куда ценнее, чем я считал!

Глава третья, 
в которой Цветок‑в‑Ночи узнаёт кое‑что важное 

Абдулла снова аккуратно привязал ковёр к шесту и отправился на Базар, где и отыскал лавку самого искусного из промышлявших там разнообразных художников.
После положенных вступительных церемоний, в ходе которых Абдулла назвал художника монархом мелков и кудесником красок, а художник горячо возражал, уподобив Абдуллу зефиру среди заказчиков, а его глаза – алмазу среди глаз, Абдулла перешёл к делу:
– Мне нужны портреты всех мужчин, которые вам встречались, – всех видов и размеров. Нарисуй мне царей и нищих, купцов и ремесленников, толстых и худых, молодых и старых, красивых и уродливых, а также ничем не примечательных. Если кого‑то из них ты не видел, прошу тебя выдумать их, о король кисти. А если воображение твоё подведёт тебя, в чём я сильно сомневаюсь, о халиф среди художников, что ж – обрати взор свой на площадь, гляди и рисуй!
Абдулла взмахнул рукой в сторону буйно бурлящей толпы покупателей на Базаре. Он едва не прослезился, поняв, что Цветок‑в‑Ночи никогда, никогда не видела столь заурядного зрелища.
Художник с сомнением провёл рукою по клочковатой бороде.
– Разумеется, о благородный почитатель мужественности, с этим я справлюсь без труда, – произнёс он, – Но не соблаговолит ли рубин рассудительности сообщить этому ничтожному рисовальщику, зачем ему понадобились все эти мужские портреты?
– А для чего малахит мольберта желает это знать? – спросил Абдулла, несколько смутившись.
– Само собой, патриарх покупателей поймёт этого скрюченного червя, если тот скажет, что должен выбрать материал для работы, – отвечал художник. На самом‑то деле ему просто было любопытно, зачем понадобился такой странный заказ. – Стану ли я писать маслом по холсту либо дереву, или рисовать пером по бумаге либо пергаменту, или даже создавать фреску на стене – зависит от того, как поборнику правдоподобия угодно поступить с этими портретами.
– А! На бумаге, пожалуйста, – поспешно сказал Абдулла. Ему вовсе не хотелось распространяться о встрече с Цветком‑в‑Ночи. Ему было ясно, что её отец наверняка человек очень богатый и станет возражать, если юный торговец коврами покажет его дочери других мужчин, помимо очинстанского принца. – Эти портреты – для одного калеки, который ни разу в жизни не покидал дома.
– Тогда ты ещё и магараджа милосердия, – рассудил художник и согласился нарисовать портреты за поразительно низкую цену.
– Нет, нет, о избранник судьбы, не надо меня благодарить, – отмахнулся он, когда Абдулла попытался выразить свою признательность. – Причин у меня три. Во‑первых, у меня хранится множество портретов, которые я делал для собственного удовольствия, нечестно было бы просить с тебя плату за них – ведь я бы всё равно их нарисовал. Во‑вторых, твоё задание вдесятеро увлекательней моей обычной работы, заключающейся в рисовании портретов юных дам, их женихов, коней или верблюдов, причём так, чтобы вне зависимости от истинного положения дел выходили они красиво, или в изображении выводков чумазых детишек, чьи родители желают, чтобы они выглядели сущими ангелами – и снова вне зависимости от истинного положения дел. А в‑третьих, сдаётся мне, ты безумен, о благороднейший из покупателей, а сыграть на этом – значит навлечь на себя невезение.
Почти немедленно по всему Базару разнеслась весть, что юный Абдулла, торговец коврами, утратил рассудок и покупает все портреты, какие ему ни предложат.
Для Абдуллы это оказалось весьма некстати. Остаток дня его постоянно отрывали от дел разнообразные личности с длинными цветистыми речами о портрете бабушки, с которым они вынуждены расстаться только под бременем крайней нужды, или о красочном изображении любимого бегового верблюда самого Султана, случайно свалившемся с повозки, или о медальоне с портретом обожаемой сестрицы. У Абдуллы ушла уйма времени на то, чтобы выпроводить их вон, однако в нескольких случаях он всё‑таки приобрёл портреты – само собой, портреты мужчин. Разумеется, из‑за этого народ только прибывал.
– Только сегодня! Моё предложение действительно только сегодня до заката! – заявил наконец Абдулла собравшейся толпе. – Пусть всякий, у кого на продажу найдётся изображение мужчины, придёт ко мне за час до заката, и я куплю картину. Но только в этом случае!
Это позволило Абдулле отвоевать несколько спокойных часов, которые он отвёл на опыты с ковром. Он уже засомневался, верно ли решил, будто его визит в сад не был просто сном. Ведь ковёр не двигался. Разумеется, сразу после завтрака Абдулла снова испытал его, попросив подняться на два фута – чтобы удостовериться в его послушании. Но ковёр остался на полу. Вернувшись из палатки художника, Абдулла ещё раз испытал его, но ковёр его воле не повиновался.
– Наверное, я дурно обращался с тобой, – сказал Абдулла ковру. – Ты остался верен мне и не улетел, несмотря на мои подозрения, а я в благодарность привязал тебя к шесту. Станет ли тебе лучше, друг мой, если я положу тебя на пол? Я угадал?
Он оставил ковёр на полу, но тот всё равно не полетел. Ковёр ничем не отличался от любой старой циновки.
Абдулла подумал ещё – в промежутке между наплывами разных людей, надоедавших ему с портретами. К нему снова вернулись подозрения относительно незнакомца, продавшего ковёр, и страшного шума, который разразился у жаровни Джамала как раз тогда, когда незнакомец повелел ковру лететь. Абдулла припомнил, что видел, как оба раза губы незнакомца двигались, но расслышал далеко не все слова.
– Так вот в чём дело! – закричал Абдулла, стукнув кулаком в ладонь. – Перед тем, как ковёр полетит, надо сказать волшебное слово, а этот человек утаил его от меня по собственным соображениям – вне всякого сомнения, злонамеренным. Вот негодяй! А во сне я, должно быть, это самое слово и произнёс.
Абдулла кинулся в дальний угол палатки и вытащил потрёпанный словарь, которым пользовался в школе. Затем, встав на ковёр, он закричал:
– «Абажур»! Взлети, пожалуйста!
Ничего не произошло – ни тогда, ни после всех слов, начинавшихся на А. Абдулла упрямо перешёл к Б, и, когда это не помогло, двинулся дальше и прочёл весь словарь. Поскольку то и дело Абдулле мешали продавцы портретов, времени у него ушло порядочно. Тем не менее к вечеру он добрался до «ящура», а ковёр даже не шелохнулся.
– Значит, это слово вымышленное или на иностранном языке! – воскликнул Абдулла, обливаясь потом. Приходилось поверить в это – или решить, что Цветок‑в‑Ночи была всего лишь сном. Но даже если она существовала на самом деле, шансы на то, чтобы заставить ковёр отнести его к ней, улетучивались с каждой минутой. Абдулла стоял на ковре, выдавливая из себя всевозможные диковинные звуки и все известные ему иностранные слова, а ковёр по‑прежнему не совершал ничего похожего на движения.
За час до заката Абдуллу снова отвлекли – снаружи скопилась огромная толпа с рулонами и большими плоскими пакетами. Художнику с папкой рисунков пришлось расталкивать её локтями. Следующий час был исключительно суматошным. Абдулла изучал картины, отвергал портреты тётушек и мамаш и сбивал непомерные цены, назначенные за скверные изображения племянников. За этот час он приобрёл не только сотню превосходных рисунков, которые принёс ему художник, но и восемьдесят девять других картин, набросков, медальонов и даже кусок стены с написанным на нём лицом. При этом он расстался почти со всеми деньгами, которые уцелели после покупки ковра‑самолёта – если это, конечно, действительно был ковёр‑самолёт. Когда Абдулле наконец удалось уговорить человека, твердившего, будто живописный портрет матушки его четвёртой жены в должной мере походит на мужчину, что такая картина его не устраивает, и выпихнуть его из палатки, уже стемнело. Абдулла так устал и издёргался, что даже есть не хотел. Он бы отправился спать, если бы не Джамал: тот получил бешеную прибыль, распродав свою снедь набежавшей толпе, и пришёл к Абдулле с куском нежнейшего жареного мяса прямо на сковородке.
– Не знаю, что в тебя вселилось, – произнёс Джамал. – Мне всегда казалось, ты в своём уме. Но свихнулся ты или нет, есть всё равно надо.
– Безумие тут ни при чём, – ответил Абдулла. – Я просто решил открыть новое направление в торговле. – Однако мясо он съел.
Наконец сил у Абдуллы прибавилось настолько, что он смог взгромоздить все сто восемьдесят девять картин на ковёр и улёгся между них.
– Послушай же, – сказал он ковру, – если по счастливой случайности я произнесу во сне волшебное слово, немедленно отнеси меня в ночной сад Цветка‑в‑Ночи.
Ничего лучше он, судя по всему, сделать не мог. Заснуть ему удалось не скоро.
Проснулся он от нежного аромата ночных цветов и от того, что чья‑то рука осторожно коснулась его плеча. Над ним склонилась Цветок‑в‑Ночи. Абдулла увидел, что она куда прелестнее, чем ему запомнилось.
– Тебе и вправду удалось раздобыть столько картин! – обрадовалась Цветок‑в‑Ночи. – Как это мило с твоей стороны!
Получилось, победно подумал Абдулла.
– Да, – сказал он. – У меня здесь сто восемьдесят девять разных мужчин. Думаю, по крайней мере общую идею тебе уловить удастся.
Он помог девушке снять с кустов побольше золотых фонариков и расставить их в круг на траве. Затем Абдулла показал Цветку‑в‑Ночи все портреты, сначала поднося их к фонарикам, а затем прислоняя к пригорку. Он чувствовал себя уличным художником.
Цветок‑в‑Ночи изучила каждого мужчину, которого предъявлял ей Абдулла, абсолютно бесстрастно и очень сосредоточенно. Затем она взяла фонарик и снова осмотрела все рисунки, которые сделал художник с Базара. Абдулле было очень приятно. Художник оказался настоящим мастером. Он рисовал портреты в точности так, как просил его Абдулла – от царственного героя, явно скопированного со статуи, до горбуна, который чистил на Базаре башмаки, не забыл и про автопортрет.
– Да, вижу, – сказала наконец Цветок‑в‑Ночи. – Мужчины действительно очень разные, как ты и говорил. Внешность моего отца вовсе не типична – и твоя, разумеется, тоже.
– Значит, ты согласна с тем, что я не женщина? – уточнил Абдулла.
– Вынуждена согласиться, – отвечала она. – Прошу прощения за ошибку. – И она пронесла фонарик вдоль пригорка, чтобы изучить некоторые портреты в третий раз.
Абдулла с беспокойством отметил, что выделила она самые красивые портреты. Он смотрел, как она с напряжённым видом склоняется над ними, слегка наморщив лоб, как на морщинки падает выбившийся тёмный завиток… Абдулла спросил себя, что за кашу он заварил.
Цветок‑в‑Ночи собрала все рисунки и аккуратно сложила их у склона.
– Так я и думала, – сообщила она. – Ты мне нравишься больше, чем все эти портреты. Одни кажутся мне слишком самовлюблёнными, а другие – гордыми и жестокими. А ты добрый и скромный. Я намерена попросить отца отдать меня в жёны тебе, а не очинстанскому принцу. Ты не против?
Сад так и завертелся вокруг Абдуллы вихрем золота, серебра и сумеречной зелени.
– Я… По‑моему, ничего не выйдет, – промямлил он наконец.
– Почему? – спросила Цветок‑в‑Ночи. – Разве ты уже женат?
– Нет, нет! – испугался Абдулла. – Дело не в этом. По закону мужчине можно иметь столько жён, сколько он может содержать, но…
Лоб Цветка‑в‑Ночи снова собрался в морщинки.
– А сколько мужей можно иметь женщине? – поинтересовалась она.
– Конечно, одного! – ошарашенно ответил Абдулла.
– Чудовищная несправедливость, – заметила, поразмыслив, Цветок‑в‑Ночи. Она села на траву и задумалась. – Как ты считаешь, может ли получиться, что у очинстанского принца уже есть другие жёны?
Абдулла смотрел, как морщинки у неё на лбу становятся глубже, а тонкие пальчики правой руки перебирают травинки едва ли не раздражённо. Да, кашу он заварил. Цветок‑в‑Ночи обнаружила, что её отец намеренно скрывал от неё много важных сведений.
– Если он принц, – не без трепета сказал Абдулла, – то, я думаю, весьма вероятно, что у него уже довольно много жён. Да.
– Тогда он жадничает, – постановила Цветок‑в‑Ночи. – Ты снял камень с моего сердца. А почему ты решил, что у нас не получится пожениться? Ты ведь вчера упомянул, что ты тоже принц.
Абдулла почувствовал, как щёки у него запылали, и проклял себя за то, что выболтал ей свои мечты. И хотя он твердил себе, что, болтая, имел все основания думать, будто всё это сон, лучше ему не стало.
– Это правда. Но я рассказал тебе и о том, что потерялся и живу вдали от моего королевства, – ответил он. – Как ты могла заключить, зарабатывать на жизнь мне приходится низменными средствами. Я продаю ковры на занзибском Базаре. А твой отец явно человек очень богатый. Едва ли ему покажется, что мы подходящая пара.
Пальчики Цветка‑в‑Ночи гневно забарабанили по дёрну.
– Ты говоришь так, будто это мой отец собирается за тебя замуж! – возмутилась она. – В чём дело? Я же тебя люблю. А ты меня любишь?
И с этими словами она взглянула Абдулле в глаза. Он в ответ посмотрел ей в глаза – в целую вечность огромных тёмных глаз. И услышал собственный голос: «Да». Цветок‑в‑Ночи улыбнулась. Абдулла улыбнулся. Прошло ещё несколько лунных вечностей.
– Когда ты соберёшься уходить отсюда, я пойду с тобой, – сказала Цветок‑в‑Ночи. – Поскольку то, что ты говоришь об умонастроениях моего отца, скорее всего окажется правдой, нужно сначала пожениться и лишь затем сообщить отцу. Тогда он уже ничего не сможет возразить.
Абдулла, у которого был некоторый опыт общения с богачами, от души сожалел, что не в силах разделить её уверенность.
– Всё может оказаться вовсе не так просто, – возразил он. – Вообще‑то теперь мне кажется, что единственно благоразумным решением для нас будет покинуть Занзиб. Это нетрудно, поскольку по случайности я владею ковром‑самолётом – вон он, на пригорке. Он принёс меня сюда. К несчастью, его нужно приводить в действие волшебным словом, которое я, по всей видимости, способен произносить лишь во сне.
Цветок‑в‑Ночи взяла фонарик и высоко подняла его, чтобы как следует рассмотреть ковёр. Абдулла глядел на неё, восхищаясь грацией, с которой она склонилась над чудесной тряпицей.
– Видимо, он очень старый, – сказала она. – Я читала о таких коврах. Волшебное слово, вероятно, самое обычное, только надо произносить его на старинный манер. Из моих книг следует, что подобные ковры в случае опасности приводятся в движение очень быстро, так что искомое слово едва ли окажется чем‑то из ряда вон выходящим. Расскажи мне подробно всё, что ты о нём знаешь. Вместе мы, возможно, сумеем что‑нибудь придумать.
Из этих слов Абдулла заключил, что Цветок‑в‑Ночи, если не брать в расчёт пробелов в её познаниях, и умна, и превосходно образованна. Он восхищался ею ещё больше, чем раньше. Абдулла рассказал ей всё, что знал о ковре, насколько мог судить, в том числе и о переполохе у жаровни Джамала, из‑за которого он не расслышал волшебное слово.
Цветок‑в‑Ночи слушала его и кивала всякий раз, когда слышала что‑то новое.
– Итак, – заключила она, – не станем рассуждать о причинах, по которым можно продать ковёр‑самолёт таким образом, чтобы покупатель не мог им пользоваться. Это настолько странно, что, как мне кажется, нам стоит обдумать это после. А сначала подумаем, что этот ковёр делает. Ты говоришь, он спустился, когда ты ему велел. А что незнакомец – молчал ли он в это время?
Ум у неё был острый и логический. Абдулла подумал, что воистину нашёл жемчужину среди женщин.
– Я совершенно уверен, что он ничего не говорил, – ответил он.
– Тогда, – заметила Цветок‑в‑Ночи, – волшебное слово нужно только для того, чтобы заставить ковёр подняться в воздух. В таком случае я вижу две возможности. Первая – ковёр будет делать то, что ты велишь, пока где‑нибудь не коснётся земли. Или вторая – он будет повиноваться твоим приказам, пока не окажется снова в том месте, откуда начал путь…
– Это легко проверить! – сказал Абдулла. Он прыгнул на ковёр и опыта ради воскликнул: – Поднимайся и лети назад в мою палатку!
– Нет‑нет! Не надо! Подожди! – в тот же миг закричала Цветок‑в‑Ночи.
Но было поздно. Ковёр взмыл в воздух и метнулся в сторону с такой скоростью и внезапностью, что Абдулла сначала опрокинулся на спину и дыхание у него перехватило, а потом обнаружил, что наполовину свесился через потрёпанный край ковра, а под ним находится нечто, напоминающее ужасную высоту. Не успел он перевести дух, как снова задохнулся из‑за встречного ветра. Оставалось лишь отчаянно вцепиться в бахрому на краю ковра. И не успел он заползти поближе к середине ковра, а не то что заговорить, как ковёр ринулся вниз, оставив свежеобретенное дыхание Абдуллы высоко позади, ворвался под полог палатки, едва не расплющив Абдуллу по дороге, и приземлился мягко и как‑то очень окончательно на пол внутри. Абдулла лежал лицом вниз, задыхаясь, и в голове у него проносились обрывки воспоминаний о башенках, мчавшихся мимо него на фоне звёздного неба. Всё произошло так быстро, что поначалу Абдулла думал лишь о том, каким неожиданно коротким оказался путь от его палатки до ночного сада. И тут, когда дыхание у Абдуллы наконец восстановилось, он едва не пнул самого себя. Каких же глупостей он наделал! Надо было по крайней мере подождать, пока Цветок‑в‑Ночи тоже взойдёт на ковёр. А теперь логика Цветка‑в‑Ночи подсказывала ему, что есть лишь один способ вернуться к девушке – это заснуть снова и надеяться, что во сне ему ещё раз удастся произнести волшебное слово. Но поскольку Абдулле уже удалось проделать это дважды, он был уверен – у него получится. Ещё больше он был уверен, что Цветок‑в‑Ночи всё поймёт и дождётся его в саду. Она ведь сама разумность – жемчужина среди женщин. Она будет ждать его примерно через час.
После часа, проведённого попеременно то в самобичевании, то в восхвалении Цветка‑в‑Ночи, Абдулла сумел наконец уснуть. Но увы! Пробудившись, он по‑прежнему лежал лицом вниз на ковре посреди собственной палатки. Снаружи лаял пёс Джамала – от этого Абдулла и проснулся.
– Абдулла! – послышался голос сына брата первой жены его отца. – Ты там не спишь?
Абдулла застонал. Только этого ему и не хватало.

Глава четвёртая, 
касающаяся брака и пророчества 

Абдулла решительно не понимал, что понадобилось Хакиму. Родня первой жены его отца обычно появлялась в его краях раз в месяц, и этот визит уже был нанесён два дня назад.
– С чем пожаловал, Хаким? – устало крикнул он.
– Само собой, хочу с тобой поговорить! – крикнул в ответ Хаким, – Срочно!
– Так раздвинь занавески и входи, – сказал Абдулла.
Хаким протащил между занавесок пухлое туловище.
– Ну, знаешь, если это твои прославленные меры безопасности, о сын мужа моей тётушки, – пропыхтел он, – то что‑то они мне не нравятся. Ведь кто угодно мог зайти сюда и застать тебя, спящего, врасплох!
– Собака снаружи залаяла и предупредила меня, что ты пришёл, – отозвался Абдулла.
– И что с того? – поинтересовался Хаким. – А как ты был намерен поступить, если бы я оказался вором? Задушил бы меня ковром? Нет, твоих охранных мероприятий я определённо не могу одобрить!
– Что ты желаешь мне сообщить? – спросил Абдулла. – Или просто пришёл сюда, как обычно, чтобы указать мне на промахи?
Хаким зловеще уселся на кипу ковров.
– Тебе недостаёт твоей обычной изысканной учтивости, о мой сводный кузен, – заметил он. – Если бы сын дяди моего отца услышал тебя, ему бы это не понравилось.
– Я не обязан отчитываться перед Ассифом за своё поведение или за что бы то ни было ещё! – взорвался Абдулла. Он был глубоко несчастен. Душа его взывала к Цветку‑в‑Ночи, а добраться до неё было невозможно. Ни на что другое терпения у Абдуллы не хватало.
– Тогда я не стану беспокоить тебя сообщением, – заявил Хаким, горделиво поднимаясь.
– Вот и хорошо! – ответил Абдулла и отправился в дальний угол палатки умываться.
Однако было ясно, что Хаким не уйдёт, не передав Абдулле своего сообщения. Когда Абдулла поднял лицо от умывального тазика и обернулся, Хаким всё ещё стоял в палатке.
– Будет уместно, если ты переоденешься и сходишь к цирюльнику, о мой сводный кузен, – посоветовал он Абдулле. – В настоящий момент ты выглядишь отнюдь не как человек, достойный посетить нашу лавку.
– А с чего мне её посещать? – не без удивления спросил Абдулла. – Все вы уже давно дали мне понять, что меня там не ждут.
– Потому что внезапно выплыло на свет пророчество, сделанное при твоём рождении, – начал объяснять Хаким. – Оно обнаружилось в шкатулке, в которой, как издавна считалось, хранились благовония. Если ты позаботишься о том, чтобы прибыть к нам в лавку в достойном виде, мы вручим тебе эту шкатулку.
Пророчество Абдуллу ни капельки не интересовало. К тому же он не понимал, почему должен сам пойти его забрать, если Хакиму ничего не стоило принести его с собой.
Он был уже готов отказаться, как вдруг ему пришло в голову, что если этой ночью удастся произнести во сне нужное слово (в чём Абдулла не сомневался – ведь это удалось ему уже дважды), то они с Цветком‑В‑Ночи, по всей вероятности, сбегут вместе. А мужчине подобает быть на собственной свадьбе должным образом одетым, умытым и выбритым. Так что, поскольку всё равно придётся идти в бани и к цирюльнику, можно по дороге домой заскочить к родственникам и забрать это дурацкое пророчество.
– Очень хорошо, – сказал он. – Ждите меня за два часа до заката. Хаким нахмурился:
– А почему так поздно?
– Потому что у меня дела, о мой сводный кузен, – поведал ему Абдулла. Мысль о предстоящем побеге преисполнила его такой радости, что он улыбнулся Хакиму и склонился перед ним со всей возможной учтивостью. – Хотя я чрезвычайно занят и у меня остаётся лишь немного времени подчиняться твоим приказам, я приду, не волнуйся.
Хаким по‑прежнему хмурился и, даже уходя, так же хмуро глянул на Абдуллу через плечо. Он был явно раздосадован и заподозрил неладное. Абдулле не было до этого никакого дела. Едва Хаким скрылся из виду, он радостно отдал Джамалу половину оставшихся денег за охрану палатки до вечера. В ответ на это ему пришлось принять от Джамала, которого всё больше и больше распирало от благодарности, завтрак, состоявший из всевозможных деликатесов с жаровни. От волнения аппетит у Абдуллы улетучился. Еды было так много, что Абдулла, щадя чувства Джамала, большую часть скормил псу, причём пришлось беречься, так как обычно пёс норовил ухватить его пальцы вместе с лакомыми кусочками. Однако пёс, похоже, был благодарен не меньше хозяина. Он учтиво вилял хвостом, ел всё, что предлагал Абдулла, а под конец попытался лизнуть его в лицо. От этой церемонии Абдулла уклонился. Из пасти пса густо пахло несвежим кальмаром. Абдулла осторожно погладил его по шишковатой голове, поблагодарил Джамала и поспешил на Базар. Там он вложил оставшуюся наличность в аренду тачки. Эту тачку он аккуратно нагрузил лучшими и диковиннейшими коврами из своих запасов – очинстанскими цветочными, превосходными узорчатыми, привезёнными из‑за пустыни, золотыми фарктанскими, сверкающим паласом из Инхико и парными шпалерами из далёкого Таяка – и покатил их к большим палаткам в сердце Базара, где торговали самые богатые купцы. При всём своём волнении Абдулла оставался человеком дела. Отец Цветка‑в‑Ночи явно очень богат. Лишь самые состоятельные люди могут себе позволить дать за дочерью такое приданое, чтобы сделать её женой принца. Поэтому Абдулле было ясно, что бежать им с Цветком‑в‑Ночи придётся очень далеко, а не то её отец предпримет что‑нибудь весьма неприятное. Но ещё Абдулле было ясно, что Цветок‑в‑Ночи привыкла к роскоши. Ей не понравится жить в бедности. Поэтому Абдулле нужны были деньги. Он склонился перед торговцем в богатейшей из богатых лавок и, назвав его колоссом среди купцов и наиславнейшим из негоциантов, предложил ему цветочный очинстанский ковёр за поистине сокрушительную сумму.
Торговец был другом отца Абдуллы.
– Почему же, о сын знаменитейшего на Базаре, – спросил он, – ты желаешь расстаться с тем, что, судя по цене, представляет собою жемчужину твоей коллекции?
– Я реорганизую своё предприятие, – отвечал Абдулла. – Ты, вероятно, слышал, что я скупаю картины и другие произведения искусства. Чтобы освободить для них место, мне приходится распродавать наименее ценные из залежавшихся у меня ковров. И мне пришло в голову, что продавец небесного полотна вроде тебя снизойдёт до того, чтобы помочь сыну своего старинного друга сбыть с рук эту несчастную цветастую тряпку по бросовой цене.
– В будущем содержимое твоей палатки будет представлять несомненный интерес, – заметил торговец. – Позволь предложить тебе половину того, что ты просишь.
– О скупейший из скупцов! – отвечал Абдулла. – Даже бросовая цена – это деньги. Но ради тебя я, пожалуй, скину два медяка.
День был долгий и жаркий. Однако к вечеру Абдулла продал все лучшие свои ковры и выручил за них почти вдвое больше, чем когда‑то заплатил. По его подсчётам, теперь у него оказалось достаточно наличности, чтобы содержать Цветок‑в‑Ночи в разумной роскоши месяца примерно три. А после – после либо подвернётся ещё что‑нибудь, либо сладость её нрава примирит её с бедностью. Абдулла сходил в бани. Он сходил к цирюльнику. Он зашёл к парфюмеру и надушился благовонными маслами. Затем он вернулся в палатку и переоделся в лучшие одежды. У этих одежд, как и у одежд большинства торговцев, было много разнообразных хитроумных отделок – вставок, вышивок и оторочек, которые на деле были вовсе не отделками, а тщательно замаскированными карманами для денег. Абдулла распределил своё новоприобретённое золото по этим тайникам и был наконец готов. Без особой охоты он отправился в старую отцовскую лавку. Он твердил себе, что так легче скоротать время до побега.
Было очень странно подниматься по пологим кедровым ступеням и входить в дом, где он провёл большую часть детства. Витавший там аромат – запах кедра и благовоний и шерстяной, маслянистый ковровый дух – был Абдулле настолько знаком, что стоило ему закрыть глаза – и он воображал себя десятилетним мальчиком, играющим за рулонами, пока отец торгуется с покупателем. Но с открытыми глазами ничего подобного Абдулла не видел. Сестра первой жены его отца питала прискорбную слабость к ярко‑лиловому. Стены, решётчатые перегородки, кресла для покупателей, прилавок и даже конторка – всё было выкрашено в любимый цвет Фатимы. Сама же Фатима вышла навстречу Абдулле в платье того же оттенка.
– Ах, Абдулла! Как ты вовремя и какой ты нарядный! – воскликнула она, своим тоном давая понять, что ожидала его за полночь и в лохмотьях.
– Вид у него почти как у жениха, – подхватил Ассиф, приближаясь к Абдулле с улыбкой на желчном лице.
Улыбка на лице Ассифа появлялась так редко, что Абдулла даже подумал, будто он потянул шею и кривится от боли. Тут Хаким хихикнул, и до Абдуллы вдруг дошло, что, в сущности, только что сказал Ассиф. К собственной досаде, Абдулла залился буйной краской. Пришлось ему учтиво поклониться, чтобы спрятать лицо.
– Ну зачем же заставлять мальчика краснеть! – воскликнула Фатима. Отчего, естественно, Абдулла покраснел ещё больше. – Абдулла, а что это за слухи, будто бы ты теперь занимаешься картинами?
– И распродаёшь свои лучшие товары, чтобы освободить место для этих картин, – добавил Хаким.
Абдулла перестал краснеть. Он понял, что его вызвали сюда, чтобы в очередной раз распечь. Он окончательно в этом уверился, когда Ассиф укоризненно произнёс:
– Мы несколько обижены, о сын племянницы моего отца, ведь ты, судя по всему, даже не подумал, что и мы тоже могли бы сделать тебе одолжение и взять у тебя несколько ковров…
– Дорогие родственники, – сказал Абдулла, – конечно же, продать ковры вам я не мог. Ведь моей целью было получить прибыль, и едва ли я позволил бы себе обжулить тех, кого любил мой отец.
Он так разозлился, что повернулся и собрался было уйти, – и тут оказалось, что Хаким исподтишка закрыл двери и задвинул засовы.
– Зачем позволять всем и каждому заглядывать сюда? – заметил Хаким. – Дело у нас семейное…
– Бедный мальчик! – воскликнула Фатима. – Никогда ещё он так не нуждался в родственной поддержке, чтобы привести свои мысли в порядок!
– Разумеется, – кивнул Ассиф. – Абдулла, по Базару пошли слухи, будто ты сошёл с ума. Нам это не нравится.
– Он и вправду ведёт себя странно, – согласился Хаким. – Мы не желаем, чтобы подобные разговоры имели отношение к такому уважаемому семейству, как наше.
Это было ещё хуже, чем обычно. Абдулла ответил:
– У меня с головой ничего не случилось. Я знаю, что делаю. И я намерен больше не давать вам ни единого повода меня критиковать – вероятно, уже к завтрашнему дню. Между тем Хаким велел мне прийти сюда, потому что вы обнаружили пророчество, полученное при моём рождении. Это правда или просто предлог?
Он никогда не вёл себя настолько грубо с роднёй первой жены отца, но так рассердился, что решил – они этого достойны.
Как ни странно, все три родича первой жены его отца не то что не стали злиться на него в ответ, но, наоборот, взволнованно забегали по комнате.
– Ну, где же эта шкатулка? – верещала Фатима.
– Ищите, ищите! – твердил Ассиф. – Ведь там записаны слова, произнесённые предсказателем, которого его бедный отец привёл к ложу своей второй жены через час после рождения сына! Пусть посмотрит!
– Написано твоим отцом собственноручно, – сообщил Хаким Абдулле. – Для тебя представляет величайшую ценность!
– Вот она! – воскликнула Фатима, победно снимая с верхней полки резную деревянную шкатулку. Она передала шкатулку Ассифу, а тот вручил её Абдулле.
– Открывай, открывай! – взволнованно закричали все трое.
Абдулла поставил шкатулку на лиловый прилавок и щёлкнул замочком. Крышка откинулась, и изнутри шкатулки пахнуло пылью – там не было ничего, кроме желтоватого листка бумаги.
– Доставай! Читай! – командовала Фатима, разволновавшись ещё больше.
Абдулла не понимал, с чего они подняли такой шум, однако бумажку развернул. На ней было несколько строк, побуревших, выцветших и написанных, вне всякого сомнения, рукой его отца. Абдулла с бумагой в руках повернулся к висячему светильнику. Поскольку входную дверь Хаким закрыл, среди общей лиловости лавки читать оказалось трудновато.
Он ничего не видит! – сказала Фатима.
– И неудивительно, тут совсем темно, – ответил Ассиф. – Отведите его в заднюю комнату. Там открыты потолочные ставни.
Они с Хакимом подхватили Абдуллу под локти и принялись пихать его в заднюю часть лавки. Абдулла так увлёкся, пытаясь прочесть выцветший корявый почерк отца, что покорно позволял себя толкать, пока не оказался под большими потолочными окнами жилых покоев за лавкой. Там было посветлее. Теперь Абдулла понял, почему отец в нём разочаровался. Бумага гласила:
Вот слова мудрого прорицателя: «Этот сын не унаследует твоё дело. Спустя два года после твоей смерти он, ещё совсем юнец, вознесётся выше всех жителей нашей страны. Таков закон Судьбы; потому я и сказал об Этом».
Будущее моего сына для меня – огромное разочарование. Да ниспошлёт мне Судьба других сыновей и да унаследуют они моё дело, а иначе выходит, что я зря потратил сорок золотых на это пророчество.
– Как видишь, дорогой наш мальчик, тебя ждёт великое будущее, – сказал Ассиф. Кто‑то хихикнул.
Абдулла несколько ошарашенно поднял голову от бумаги. В воздухе чем‑то сильно пахло.
Снова раздались смешки. Два. Прямо перед ним.
Абдулла вскинул глаза. Он так и чувствовал, как они выпучиваются. Прямо перед ним стояли две невероятно толстые молодые женщины. Они встретили взгляд его выпученных глаз и снова захихикали. Жеманно. Обе они были с ошеломляющей роскошью облачены в сверкающий атлас и клубящийся газ – розовый на левой красавице, жёлтый на правой – и увешаны таким количеством ожерелий, что прямо в глазах рябило. К тому же на лбу розовой, самой толстой, прямо под аккуратно завитой чёлкой болталась жемчужная подвеска. На жёлтой, которая была если и потоньше, то самую чуточку, высилось нечто вроде янтарной диадемы, а причёска у неё была завита ещё аккуратней. Обе очень сильно накрасились, что в обоих случаях оказалось грубейшей ошибкой.
Как только прелестницы удостоверились, что произвели на Абдуллу сильное впечатление – что было правдой, так как он оцепенел от ужаса, – каждая из них потянула из‑за широких плеч вуаль – левая жёлтую, а правая розовую – и целомудренно прикрыла ею лицо.
– Приветствуем тебя, дорогой супруг! – хором прозвучало из‑за вуалей.
– Что?! – закричал Абдулла.
– Мы закрываемся вуалями, – объяснила розовая.
– Потому что ты не должен видеть наши лица, – объяснила жёлтая.
– Пока мы не поженимся, – закончила розовая.
– Это недоразумение! – пробормотал Абдулла.
– Вовсе нет, – заявила Фатима. – Это племянницы моей племянницы, и они приехали сюда, чтобы выйти за тебя замуж. Разве ты не слышал, как я говорила, что собираюсь присмотреть тебе парочку жён?
Племянницы снова хихикнули.
– Такой краса‑авчик, – пискнула жёлтая.
После довольно‑таки долгой паузы, в продолжение которой Абдулла переводил дыхание и пытался совладать со своими чувствами, он учтиво произнёс:
– Скажите же, о родичи первой жены моего отца, как давно вы знаете о пророчестве, которое было сделано при моём рождении?
– Сто лет, – отвечал Хаким. – Ты что, за дураков нас держишь?
– Твой дорогой отец показал его нам, когда писал завещание, – сказала Фатима.
– И естественно, мы не намерены лишать семью такого блестящего будущего, – объявил Ассиф. – Мы выжидали, когда ты откажешься продолжать дело отца, – а это явный признак того, что Султан намерен сделать тебя визирем, или пригласить тебя командовать своими войсками, или, возможно, как‑то ещё тебя возвысить. Обе твои невесты – наши ближайшие родственницы. Естественно, на пути наверх ты не забудешь и нас. Так что, милый мальчик, осталось лишь представить тебя чиновнику, который, как видишь, готов вас поженить.
До этой минуты Абдулла был не в силах отвести взор от двух вздымавшихся, как волны, фигур племянниц. Теперь же он посмотрел в сторону и встретил циничный взгляд базарного Судьи, который вышел из‑за ширмы с Книгой регистрации браков в руках. Абдулле стало интересно, сколько же ему заплатили.
Юный торговец учтиво поклонился Судье.
– Боюсь, это невозможно, – сказал он.
– Ах, я так и знала, что он будет вести себя враждебно и строптиво! – воскликнула Фатима. – Абдулла, только подумай, какой это позор, какое разочарование для бедных девушек, если ты их отвергнешь! Ведь они ехали сюда, чтобы выйти замуж, и так старательно нарядились! Как ты мог, племянник!
– К тому же я запер все двери, – напомнил Хаким. – Не думай, что тебе удастся улизнуть.
– Мне жаль, что придётся огорчить двух таких впечатляющих юных дам… – начал Абдулла.
Обе невесты уже были огорчены. Обе испустили вопль. Обе зарылись закутанным вуалью лицом в ладони и принялись громко причитать.
– Это ужасно! – плакала розовая.
– Я же говорила, надо было сначала у него спросить! – рыдала жёлтая.
Абдулла обнаружил, что зрелище плачущих женщин, особенно таких огромных, которые при этом ещё и колыхались, страшно его расстроило. Он чувствовал себя чурбаном и скотиной. Ему стало стыдно. Девушки ведь ни в чём не виноваты. Просто Ассиф, Фатима и Хаким использовали их в своих целях, как и Абдуллу. Но Абдулла всё равно казался себе чурбаном и скотиной, и ему было стыдно на самом деле потому, что ужасно хотелось заставить девушек прекратить сцену – замолчать и перестать колыхаться. В остальном Абдулле было наплевать на их оскорблённые чувства. Он знал, что стоит сравнить их с Цветком‑в‑Ночи, и они сами его отвергнут. Сама мысль о том, чтобы жениться на них, была ему поперёк горла. Его мутило. Но именно потому, что невесты хныкали, сопели и ахали у него перед носом, он вдруг подумал, что ведь три жены, в конце концов, – это не так уж много. Племянницы составят Цветку‑в‑Ночи компанию вдали от дома и Занзиба. Придётся всё им объяснить, погрузить на ковёр‑самолёт и…
Это вернуло Абдуллу к действительности. С грохотом. С тем грохотом, который получится, если на ковёр‑самолёт погрузить двух столь массивных дам, – даже если предположить, что с подобной поклажей вообще удастся оторваться от земли. Ведь племянницы были просто невероятно толстые. А что до того, будто они смогут составить компанию Цветку‑в‑Ночи, – какая чушь! Она образованна, умна и добра и к тому же красива (и стройна). А этим девицам ещё надо доказать, что у них на двоих найдётся хотя бы одна мозговая клетка. Они хотят замуж, и все их вопли – лишь средство заставить его согласиться. И они хихикали.
Он ни разу не слышал, чтобы Цветок‑в‑Ночи хихикала.
Тут Абдулла не без изумления обнаружил, что самым что ни на есть настоящим образом любит Цветок‑в‑Ночи – не менее пламенно, чем сам себя в этом убеждал, а может, и более, ведь теперь было ясно, как он её уважает. Он понял, что умрёт без неё. А если он согласится жениться на этих толстых племянницах, придётся жить без неё. Она скажет, что он жадный, как очинстанский принц.
– Мне очень жаль, – сказал он, перекрывая громкие всхлипы. – И вправду следовало бы сначала переговорить со мной, о родичи первой жены моего отца и о досточтимейший и добродетельнейший Судья. Тогда обошлось бы без этого недоразумения. Сейчас я жениться не могу, Я связан обетом.
– Каким ещё Обетом? – сердито спросили все прочие, в том числе и толстые невесты, а Судья добавил: – А ты зарегистрировал этот обет? Всякий обет следует зарегистрировать в магистрате, чтобы он получил законную силу.
Это было некстати. Абдулла принялся лихорадочно соображать.
– Разумеется, обет зарегистрирован, о выверенные весы справедливости, – нашёлся он. – Отец велел мне принести обет и привёл меня в магистрат зарегистрировать его. Я был совсем крошечным ребёнком. Сейчас я понимаю, что это связано с пророчеством, а тогда не понимал. Мой отец, человек благоразумный, не хотел, чтобы его сорок золотых пропали зря. Он заставил меня принести обет, что я не женюсь, пока Судьба не вознесёт меня выше всех на этой земле. Поэтому… – Абдулла спрятал руки в рукава своего лучшего костюма и с огорчённым видом поклонился толстым невестам, – поэтому сейчас я не могу жениться на вас, о пара облаков сладкой ваты, но настанет время…
– Ну, раз так… – закивали все с разной степенью неудовольствия, а затем, к глубочайшему облегчению Абдуллы, все от него отвернулись.
– Я всегда знала, что твой отец всё очень верно схватывает, – добавила Фатима.
– Даже с того света, – согласился Ассиф. – Что ж, будем ждать возвышения нашего милого мальчика.
Однако Судья сдаваться не собирался.
– А кто был тот чиновник, перед которым ты принёс этот обет? – спросил он.
– Как его звали, я не помню, – вдохновенно отвечал Абдулла, приняв вид крайнего сожаления. Его прошиб пот. – Я ведь был совсем маленький, и мне показалось, что он старик с длинной седой бородой. – Абдулла решил, что это сойдёт за описание любого чиновника, в том числе и того, который сейчас стоял перед ним.
– Придётся проверить все записи, – раздражённо заметил Судья. Он повернулся к Хакиму, Ассифу и Фатиме и официально – и довольно холодно – простился с ними.
Абдулла ушёл вместе с Судьёй, едва не вцепившись тому в форменный пояс, – так ему хотелось поскорее покинуть отцовскую лавку и двух своих толстых невест.

Глава пятая, 
в которой повествуется о том, как отец Цветка‑в‑Ночи пожелал вознести Абдуллу над всеми жителями земли 

Ну и денёк! – сказал себе Абдулла, оказавшись наконец в своей палатке. – Раз я такой везучий, нечего удивляться, если мне так и не удастся поднять ковёр в воздух!
«А может статься, – думал он, укладываясь на ковёр, по‑прежнему в лучшем своём наряде, – может статься, в ночном саду окажется, что Цветок‑в‑Ночи рассердилась на него за глупость и больше не любит его. Или по‑прежнему его любит, но решила с ним не бежать. Или…»
Уснуть Абдулле удалось не сразу.
Однако, когда он проснулся, всё было замечательно. Ковёр как раз мягко снижался к залитому лунным светом пригорку. Поэтому Абдулла понял, что в конце концов ему удалось произнести волшебное слово и было это настолько недавно, что он едва ли не запомнил его. Но оно начисто стёрлось из его памяти, когда из белых ароматных цветов и круглых жёлтых фонариков к нему выбежала Цветок‑в‑Ночи.
– Ты здесь! – кричала она на бегу. – Я так волновалась!
Она не сердилась. У Абдуллы запело сердце.
– Ну что, готова? – крикнул он в ответ. – Давай скорей ко мне!
Цветок‑в‑Ночи радостно рассмеялась – это определённо не было хихиканье – и перебежала лужайку. Должно быть, луна именно в этот миг скрылась за облаком, потому что Абдулла увидел бегущую девушку в свете одних лишь жёлтых фонариков – золотую, стремительную. Он встал и протянул к ней руки.
И тут облако спустилось вниз, к свету фонариков. И это было не облако, а огромные чёрные кожистые крылья, бесшумно бьющие воздух. Из тени машущих крыльев показались две не менее кожистые руки с длиннющими когтями – и сомкнулись вокруг Цветка‑в‑Ночи. Абдулла видел, как она подпрыгнула, когда эти руки не дали ей бежать. Она обернулась и глянула вверх. То, что она там увидела, заставило её закричать – испустить протяжный, дикий, отчаянный крик, оборвавшийся, когда одна из кожистых рук поднялась и закрыла ей лицо когтистыми пальцами.
Цветок‑в‑Ночи колотила по руке кулаками, пиналась и отбивалась – но напрасно. Её подняли наверх – маленькую белую фигурку на фоне тьмы. Огромные крылья снова бесшумно взметнулись. Гигантская ступня с такими же когтями, как и на руках, придавила траву примерно в ярде от ковра, на котором Абдулла ещё не успел толком встать, на огромной голени вздулись мышцы, и тварь – кем бы она ни была – устремилась вверх. Какой‑то миг Абдулла глядел в жуткую кожистую морду с кольцом в крючковатом носу и узкими раскосыми глазами – глубокими и жестокими. Тварь на него и не посмотрела. Она была занята тем, чтобы подняться в воздух вместе со своей жертвой.
В следующий миг чудовище взлетело. Ещё мгновение Абдулла видел его над головой – огромного летучего ифрита, в руках у которого висела крошечная бледная девушка. Потом чудовище поглотила ночь. Всё произошло неимоверно быстро.
– За ним! За ифритом! – приказал Абдулла ковру.
Ковёр вроде бы повиновался. Он неохотно заёрзал и поднялся с пригорка. А потом он нырнул обратно и замер, словно бы кто‑то отдал ему другой приказ.
– Ах ты молью траченная циновка! – заорал на него Абдулла.
Вдали в саду раздался чей‑то голос:
– Люди, сюда! Кричали где‑то там!
Абдулла заметил на другом конце сада отблески лунного света на металлических шлемах и – хуже того – золотой факельный свет на мечах и луках. Он не стал дожидаться, пока придётся объяснять этим людям, почему он кричал, и бросился плашмя на ковёр.
– Назад в палатку! – шепнул он. – Быстро! Пожалуйста!
На сей раз ковёр послушался – так же расторопно, как и вчера ночью. Он в мгновение ока взмыл с пригорка, метнулся в сторону и перемахнул через неприступную стену. Абдулла лишь краем глаза увидел большую группу наёмников‑северян, носившихся по залитому светом саду – и вот уже он нёсся над спящими крышами и посеребрёнными луной башнями Занзиба. Абдулла едва успел подумать, что отец Цветка‑в‑Ночи, наверное, даже богаче, чем он полагал, – ведь далеко не все могут позволить себе держать так много наёмных солдат, а северные наёмники были самые дорогие, – и тут ковёр спланировал вниз и плавно пронёс его самую середину палатки.
Там Абдулла дал волю отчаянию.
Цветок‑в‑Ночи похитил ифрит, а ковёр отказался за ним следовать. Абдулла понимал, что в этом нет ничего странного. Всем занзибцам было известно, что любому ифриту покорны огромные силы земли и неба. Этот ифрит, несомненно, проявил прозорливость и приказал всему, что находилось в саду, не двигаться, пока он похищает Цветок‑в‑Ночи. Ифрит наверняка даже не заметил ни ковра, ни Абдуллы на нём, однако слабенькое ковровое волшебство было вынуждено покориться приказу ифрита. И ифрит похитил Цветок‑в‑Ночи, которую Абдулла любил больше жизни, похитил в ту минуту, когда она бежала к нему в объятья, и ничего тут, судя по всему, не поделаешь.
Абдулла заплакал.
Потом он решил выкинуть из карманов все деньги. Теперь они ему были ни к чему. Но перед этим он снова предался горю – сначала громогласным жалобам, рыдая в голос и бия себя в грудь по занзибским обычаям, а затем, когда запели петухи и появились первые прохожие, впав в молчаливое отчаяние. Не было смысла даже шевелиться. Пусть другие суетятся, посвистывают и гремят вёдрами – Абдулла больше не имеет отношения к этой жизни. Он лежал, скорчившись, на ковре‑самолёте, мечтая умереть.
Ему было так худо, что он даже не подумал об опасности, которая могла грозить ему самому. И он не обратил внимания, что все звуки Базара внезапно стихли, как умолкают птицы в лесу при появлении охотника. Он и вправду не заметил ни тяжёлой мерной поступи, ни ровного – клац‑клац‑клац – звяканья наёмничьих доспехов. Абдулла не поднял головы, даже когда у самой палатки кто‑то гаркнул: «Стой, раз, два!» Но тут занавески палатки с треском оборвались, упали наземь и пришлось всё‑таки повернуться. Абдулла вяло удивился. Он сощурил опухшие веки от яркого света и не слишком настойчиво спросил себя, что, собственно, делает в его палатке отряд солдат‑северян.
– Он, – сказал некто в штатском, который вполне мог оказаться Хакимом, и благоразумно исчез, пока Абдулла не разглядел его хорошенько.
– Ты! – рявкнул командир отряда. – На выход. С нами.
– Что? – переспросил Абдулла.
– Взять его! – приказал командир.
Абдулла был огорошен. Он слабо возражал, когда его поставили на ноги и стали выкручивать руки. Он продолжал возражать, когда его бегом – клац‑клац, клац‑клац – вывели из Базара в Западные кварталы. Вскоре он начал возражать уже весьма решительно.
– Что происходит? – пыхтел он. – Скажите мне… куда мы… требую как гражданин!
– Молчать! Увидишь. – отвечали ему. Солдаты были здорово тренированные, так что совсем не пыхтели.
Спустя недолгое время они бегом втащили Абдуллу под массивные каменные ворота, сложенные из глыб, сверкавших на солнце белым, во внутренний двор, где провели пять минут в раскалённой, словно печь, кузне – Абдуллу сковали цепями. Он возражал ещё решительней:
– Это ещё зачем? Мы где? Я желаю знать!
– Молчать! – велел командир отряда. И сказал своему соратнику с варварским северным акцентом: – Вечно эти занзибчики  скулят. Никакого представления о достоинстве.
Пока командир отряда это говорил, кузнец, тоже занзибец, шепнул Абдулле:
– Тебя требует Султан. Ничего хорошего пообещать не могу. Последнего, кого я так заковал, четвертовали.
– Но я же ничего не сде… – протестовал Абдулла.
– МОЛЧАТЬ! – зарычал командир отряда. – Готово, кузнец? Хорошо. Бего‑ом марш! 
И солдаты снова потащили Абдуллу через залитый солнцем двор, в маячивший за ним огромный дворец.
Абдулле хотелось сказать, что в таких цепях даже ходить – и то невозможно. Они были ужасно тяжёлые. Однако решимость компании суровых солдат в этом отношении просто чудеса творит! Абдулла бежал – дзынь‑клац, дзынь‑клац, бряк, – пока с усталым дребезгом не прибыл к подножию величественного трона на возвышении, отделанного холодновато‑голубыми и золотыми плитками и увенчанного горой подушек. Там все солдаты встали на одно колено – в почтительном отдалении, как всегда делают наёмники‑северяне перед тем, кто им платит.
– Пленник Абдулла, господин Султан, – доложил командир отряда.
Абдулла не стал преклонять колени. Он последовал обычаям Занзиба и упал ниц. К тому же он очень устал и рухнуть со страшным грохотом лицом вниз ему было проще всего. Плиточный пол был чарующе, восхитительно прохладным.
– Пусть этот сын верблюжьих испражнений встанет на колени, – сказал Султан. – Пусть эта тварь смотрит нам в лицо. – Голос его был негромок, но дрожал от гнева.
Один из солдат потянул за цепи, а ещё два рванули Абдуллу за руки, так что, в конце концов, он встал перед Султаном на колени, согнувшись пополам. Солдаты держали Абдуллу в такой позе и он был этому рад. Иначе он съёжился бы от ужаса. Человек, развалившийся на плиточном троне, был жирен, лыс и оброс кустистой полуседой бородой. Он словно бы лениво, а на самом деле яростно похлопывал по подушке какой‑то белой матерчатой штуковиной с кисточкой на конце. Именно штуковина с кисточкой и подсказала Абдулле, как крепко он влип. Это был его ночной колпак.
– Что скажешь, пёс с навозной кучи? – спросил Султан. – Где моя дочь?
– Понятия не имею, – горько ответил Абдулла.
– Не станешь же ты отрицать, – продолжал Султан, болтая колпаком так, словно это была отрубленная голова, которую он ухватил за волосы, – не станешь же ты отрицать,  что это твой ночной колпак? А твоё имя вышито внутри, несчастный торговец! Я нашёл его – мы  самолично изволили его найти! – в шкатулке моей дочери, равно как и восемьдесят два портрета простых людей, которые моя дочь спрятала в восемьдесят два тайника. Не станешь же ты отрицать, что проник в мой ночной сад и подарил эти портреты моей дочери? Не станешь же ты отрицать, что после этого похитил мою дочь?!
– Ещё как стану! – возразил Абдулла. – О высочайший защитник угнетённых, я не стану отрицать ни колпака, ни портретов, хотя должен отметить, что дочь твоя прячет лучше, чем ты ищешь, (ибо на самом деле я подарил ей на сто семь картин больше, чем ты обнаружил!), однако я отнюдь не похищал Цветок‑в‑Ночи – на моих глазах её уволок огромный отвратительный ифрит. О том, где она сейчас, я имею не большее представление, чем твоё небеснейшее сиятельство.
– Нечего сказать, правдоподобная история! – сказал на это Султан. – Ифрит! Тоже мне! Лжец! Презренный червь!
– Клянусь, это правда! – закричал Абдулла. Он впал в такое отчаяние, что слова его больше не заботили. – Принеси любой священный предмет, какой хочешь, и я на нём поклянусь, что это был ифрит! Заколдуй меня так, чтобы я мог говорить только правду, и я скажу то же самое, о могучий сокрушитель преступников. Ибо это – правда! А поскольку, вероятно, утрата твоей дочери стала для меня куда большим ударом, нежели для тебя, о великий Султан, слава нашей земли, молю немедля убить меня, избавив от невыносимо горькой жизни!
– Я охотно велю тебя казнить, – согласился султан, – но сначала скажи мне, где она.
– Но я же сказал тебе, о диво подлунного мира! – простонал Абдулла. – Я не знаю!
– Уберите его. – очень спокойно приказал Султан коленопреклонённым солдатам. Они с готовностью вскочили и поставили Абдуллу на ноги. – Вызнайте истину пыткой, – добавил Султан. – Когда мы её найдём, можете его убить, но до того времени пусть живёт. Полагаю, очинстанский принц возьмёт в жёны и вдову, если удвоить приданое.
– Ошибаешься, властелин властелинов! – выдохнул Абдулла, когда солдаты с лязгом тащили его по плиткам. – Я совершенно не представляю себе, куда отправился ифрит, и то, что он уволок её прежде, чем мы имели хоть какую‑то возможность пожениться, – величайшее моё горе!
– Что?! – закричал Султан. – Тащите его обратно!
Солдаты тут же приволокли Абдуллу вместе с цепями назад к выложенному плитками трону, с которого Султан, нагнувшись, свирепо глядел на пленника.
– Неужели мой чистый слух запятнан вестью о том, что ты, мразь, даже не женат на моей дочери?! – спросил он.
– Это в точности так, о могущественный монарх, – ответил Абдулла. – Ифрит появился прежде, чем мы успели пожениться.
Султан глядел на него сверху вниз, и на лице его отразилось нечто вроде ужаса.
– Это правда?
– Клянусь, – сказал Абдулла, – что не успел даже поцеловать твою дочь. Я собирался разыскать соответствующего чиновника, когда мы окажемся вдали от Занзиба. Ведь я понимаю, что подобает честному человеку, а что нет. Однако я также счёл подобающим честному человеку вначале выяснить, действительно ли Цветок‑в‑Ночи хочет за меня замуж. Мне показалось, что её решение принято от общей неосведомлённости, несмотря на сто восемьдесят девять портретов. Да простятся мне такие слова, о покровитель патриотов, однако твои методы воспитания дочери совершенно нездоровы. Когда она увидела меня впервые, то приняла за женщину.
– Выходит, – задумчиво сказал Султан, – когда я вчера вечером послал солдат в ночной сад с приказом поймать и убить незваного гостя, это могло иметь катастрофические последствия. Недоумок, – обратился он к Абдулле, – раб и смерд, ты ещё осмеливаешься делать мне замечания! Разумеется, у меня были основания воспитывать дочь именно так, а не иначе! Сделанное при её рождении пророчество гласит, что она выйдет замуж за первого мужчину, кроме меня, которого увидит!
Несмотря на цепи, Абдулла выпрямился. Впервые за этот день он почувствовал какую‑то надежду.
Султан между тем погрузился в размышления, блуждая взглядом по превосходно отделанной и украшенной комнате.
– Это пророчество меня прекрасно устраивало, – заметил он. – Я давно обдумывал союз с северными государствами, поскольку оружие у них лучше, чем у нас, а некоторые его виды, как я понимаю, и вовсе работают на колдовстве. Однако заполучить очинстанских принцев очень непросто. Так что мне оставалось, как я думал, только лишить дочь всякой возможности лицезреть мужчину, а во всех остальных отношениях, естественно, дать ей наилучшее образование, чтобы она умела и танцевать, и петь, и угождать принцу. А когда дочь вошла в возраст, я пригласил принца посетить нас с официальным визитом. Он должен был прибыть сюда в следующем году, завершив покорение какой‑то страны, которую только что завоевал с помощью того самого колдовского оружия. И я знал, что стоит моей дочери взглянуть на него, и благодаря пророчеству он мой! – Султан обратил на Абдуллу взгляд, не предвещавший ничего хорошего. – А теперь мои планы порушены – и кем? Такой букашкой, как ты!
– К несчастью, это так, о благоразумнейший из правителей, – признал Абдулла. – Скажи же мне, не сложились ли обстоятельства так, что этот очинстанский принц несколько… э… стар и уродлив?
– Полагаю, он ужасен на свой северный манер, наподобие этих наёмников, – сказал Султан, и Абдулла почувствовал, как при этих словах солдаты, по большей части рыжие и конопатые, прямо‑таки окостенели. – А почему ты спрашиваешь, пёс?
– Поскольку, да простится мне дальнейший критицизм, о наставник народа, это несколько нечестно по отношению к твоей дочери! – отметил Абдулла. Он почувствовал, как все солдаты вытаращились на него, дивясь его дерзости. Абдулле было всё равно. Терять ему было почти что и нечего.
– Женщин в расчёт не принимают, – сказал Султан. – Поэтому поступать по отношению к ним нечестно попросту невозможно.
– Я не согласен! – возразил Абдулла, отчего солдаты вытаращились на него ещё сильнее.
Султан свирепо поглядел на него сверху вниз. Могучие руки скрутили ночной колпак, словно это была шея Абдуллы.
– Замолчи, недужная жаба! – процедил он. – А не то я забудусь и велю казнить тебя немедленно!
Абдулле чуточку полегчало.
– О высочайший меч среди граждан, молю тебя казнить меня сию же секунду, – ответил он. – Я согрешил, я преступил границы, я вторгся в твой ночной сад…
– Тихо, – велел Султан. – Ты прекрасно знаешь, что я не могу убить тебя, пока не найду дочь и не прослежу, чтобы она вышла за тебя замуж.
Абдулле ещё немного полегчало.
– Твой раб не в силах следовать ходу твоей мысли, о сапфир справедливости, – заявил он. – Я требую немедленной смерти.
Султан на это прямо‑таки фыркнул.
– Если эта печальная история и научила меня чему‑то, – сказал он, – так это тому, что даже я – я, Султан Занзибский, – не могу тягаться с Судьбой. Так или иначе, это пророчество исполнится. Не сомневаюсь. Посему, если я хочу сделать мою дочь женой очинстанского принца, сначала мне придётся последовать пророчеству.
Абдулле полегчало почти совсем. Ему это было ясно уже давно, однако он хотел, чтобы Султан сам догадался. И Султан догадался. Цветок‑в‑Ночи явно унаследовала свой логический ум от отца.
– Так где же моя дочь? – спросил Султан.
– Я уже сказал тебе, о сверкающее солнце Занзиба, – отвечал Абдулла. – Ифрит…
– Я ни на миг не поверю в твоего ифрита, – оборвал его Султан. – Это слишком удобное объяснение. Ты наверняка где‑то спрятал бедную девочку. Уведите его, – приказал он солдатам, – и заприте в самой надёжной нашей темнице. Цепи не снимать. Чтобы проникнуть в сад, он наверняка прибегнул к колдовству и сумеет воспользоваться им и сейчас, если мы не примем надлежащие меры.
При этих словах Абдулла не сдержался и вздрогнул. Султан это заметил. Он неприятно улыбнулся.
– А затем, – продолжил он, – я намерен организовать розыск моей дочери по всей стране, в каждом доме. Как только её найдут, приказываю доставить её в темницу для брачной церемонии. – Его задумчивый взгляд снова обратился к Абдулле, – А я тем временем развлечения ради буду изобретать для тебя невиданные способы убийства. Пока что я склоняюсь к мысли посадить тебя на сорокафутовый кол и напустить хищных птиц – пусть выклёвывают по кусочку. Но если удастся сочинить что‑нибудь похуже, я передумаю.
Когда солдаты поволокли Абдуллу прочь, он едва не предался отчаянию снова. Он подумал о пророчестве, сделанном при его собственном рождении. Сорокафутовый кол – замечательный способ вознести его выше всех жителей этой страны.

Глава шестая, 
которая показывает, как Абдулла попал из огня да в полымя 

Абдуллу заточили в глубокое и вонючее подземелье, единственным источником света в котором было крошечное зарешеченное окошко в потолке, причём свет был довольно тусклый. Судя по всему, он падал из далёкого окна в конце коридора этажом выше, а решётка была вделана в пол этого коридора. Понимая, что чего‑то подобного и следует ожидать, Абдулла старался, пока солдаты его тащили, насытить зрение и память образами света. Улучив минутку, пока солдаты отпирали наружную дверь темницы, он взглянул вверх и по сторонам. Они были в небольшом тёмном дворике, окружённом глухими стенами, которые высились со всех сторон, словно утёсы. Однако, откинув голову, Абдулла разглядел неподалёку стройную башню, вырисовывающуюся на фоне расцветающего утреннего золота. Его поразило, что с рассвета прошёл всего час. Небо над башней было сочно‑голубое и в нём мирно висело одно‑единственное облако. Утро ещё окрашивало облако красным и золотым, превращая его в подобие златооконного замка с высокими шпилями. Золотой свет блеснул на крыльях белой птицы, летавшей вокруг башни. Абдулла был уверен, что это последняя красота, которую он видит в жизни. И когда солдаты затащили его в темницу, он глядел в небо через плечо.
Когда Абдуллу заперли в холодном сером подземелье, он попытался лелеять в душе это воспоминание, но у него ничего не вышло. Темница казалась другим миром. Довольно долго Абдулле было так горько, что он даже не замечал, как затекло его тело в цепях. Заметив это наконец, он стал ёрзать и звякать по холодному полу, но это не помогало.
– Нужно приготовиться к тому, что так мне придётся провести всю оставшуюся жизнь, – сказал он себе. – Если, конечно, никто не спасёт Цветок‑в‑Ночи. Это казалось едва ли возможным – ведь Султан отказался верить в ифрита.
Затем Абдулла постарался отогнать отчаяние мечтами. Но почему‑то ему вовсе не стало легче оттого, что он вообразил себя похищенным принцем. Абдулла знал, что это неправда, и терзался совестью, вспоминая, как Цветок‑в‑Ночи поверила его россказням. Она ведь наверняка решила стать его женой именно потому, что полагала, будто он принц – ведь, как он выяснил, она и сама принцесса. Абдулла просто представить себе не мог, что когда‑нибудь отважится рассказать ей правду. Некоторое время ему даже думалось, что он заслуживает самого жестокого наказания, какое только изобретёт для него Султан.
Тогда он стал думать о Цветке‑в‑Ночи. Где бы она ни оказалась, наверняка сейчас ей тоже грустно и страшно – не меньше, чем самому Абдулле. Абдулла жаждал её утешить. Он так рвался её спасать, что потратил несколько минут, пытаясь вывернуться из оков.
– Ведь никто, никто больше не станет и пытаться! – бормотал он. – Надо выбираться отсюда!
Потом Абдулла попытался вызвать ковёр‑самолёт, старательно представляя себе, как он лежит на полу его палатки, хотя и знал, что это не меньшая глупость, чем мечты. Он вслух приказывал ковру прилететь – снова и снова. Он произнёс все слова, похожие на волшебные, какие только помнил, надеясь, что одно из них окажется тем самым, которое он говорил во сне.
Ничего не произошло. И какая глупость – думать, будто это подействует – ругал себя Абдулла. Даже если ковёр слышит его зов из темницы, даже если предположить, что Абдулле удалось случайно набрести на нужное слово – как же ковёр, пусть и волшебный, протиснется сквозь такое крошечное окошечко с такой густой решёткой? А если и протиснется – разве это поможет Абдулле вылететь наружу?
Абдулла оставил старания и прислонился к стене в полудрёме‑полуотчаянии. Настало самое жаркое время дня, которое большая часть населения Занзиба использует для отдыха, хотя бы краткого. Сам Абдулла, если не уходил в парк, сидел обычно на кипе второсортных ковров в тенёчке перед жаровней, пил фруктовый сок или вино, если мог себе его позволить, и лениво болтал с Джамалом. Больше этому не бывать. А ведь это только первый день в темнице, с омерзением подумал он. Пока что я считаю часы. А скоро ли я потеряю счёт дням?
Он закрыл глаза. Радует во всём этом лишь одно. Если Цветок‑в‑Ночи будут искать по всей стране в каждом доме, это доставит Фатиме, Ассифу и Хакиму некоторые неудобства – хотя бы потому, что у Абдуллы, кроме них, нет никаких родственников и это всем известно. Он надеялся, что солдаты перевернут лиловую лавку вверх дном. Он надеялся, что они обдерут стены и развернут все ковры. Он надеялся, что они арестуют…
На пол у ног Абдуллы что‑то шлёпнулось.
Ага, подумал Абдулла, мне сбросили какую‑то еду – но лучше я буду голодать. Он лениво приоткрыл глаза. А уж вытаращились они сами по себе.
У его ног, на полу темницы, лежал ковёр‑самолёт. На нём мирно спал зловредный и раздражительный Джамалов пёс.
Абдулла уставился на пса и на ковёр. Он легко представлял себе, как пёс, истомлённый полуденной жарой, прилёг в тени его палатки. Он понимал, что пёс прилёг на ковёр, потому что так удобнее. Но как же псу – псу! – удалось произнести во сне волшебное слово – это превосходило всяческое разумение. Тут псу начал сниться сон. Лапы у него задёргались. Пёс наморщил нос, засопел, словно бы до его ноздрей донёсся сладчайший в мире запах, и тихонечко заскулил, словно бы то, что он нюхал во сне, ускользало от него.
– Друг мой, – сказал ему Абдулла, – возможно ли, чтобы тебе снился я и то, как я отдал тебе львиную долю моего завтрака?
Пёс услышал его во сне. Он громко всхрапнул и пробудился. Как и подобает псу, он не стал тратить время на то, чтобы выяснить, как же он попал в эту странную темницу. Пёс повёл носом и учуял Абдуллу. Он с восторженным взвизгом вскочил, поставил лапы на оковы на груди Абдуллы и радостно вылизал ему лицо.
Абдулла рассмеялся и завертел головой, уворачиваясь от кальмарного дыхания пса. Он тоже был страшно рад встрече со старым другом.
– Так ты действительно видел меня во сне! – воскликнул он. – Друг мой, я устрою так, что тебе каждый день будут давать ведро кальмаров! Ты спас мне жизнь – и не только мне, но, вероятно, и Цветку‑в‑Ночи!
Когда собачьи восторги немного поутихли, Абдулла принялся ёрзать в оковах и кататься по полу, пока ему не удалось лечь на ковёр, опершись на локоть. Он глубоко вздохнул. Спасён!
– Иди сюда, – позвал он пса. – Полезай ко мне на ковёр.
Однако пёс обнаружил в углу темницы запах, неоспоримо свидетельствовавший о присутствии крысы. Он с взволнованным сопеньем побежал по следу. При каждом звуке этого сопенья ковёр под Абдуллой вздрагивал. Тут Абдулла и получил ответ на свой вопрос.
– Иди сюда, – снова позвал он пса. – Если я оставлю тебя здесь, тебя найдут, когда придут меня допрашивать, и решат, будто я превратился в собаку. Тогда тебя ждёт моя горестная судьба. А ведь ты пригнал мне ковёр и открыл тайну – не могу же я допустить, чтобы тебя посадили на сорокафутовый кол!
Пёс уткнулся носом в угол. Абдуллу он не слушал. Тут Абдулла уловил топот ног и звон ключей – он распознал их даже сквозь толстые стены темницы. Он бросил уговаривать пса и лёг на ковёр плашмя.
– Давай, малыш! – сказал он. – Лизни‑ка меня в лицо!
Это пёс понял. Он выскочил из угла, прыгнул Абдулле на грудь и принялся выполнять просьбу.
– Ковёр, – прошептал Абдулла, уворачиваясь от проворного языка. – На Базар, только не приземляйся. Остановись в воздухе у жаровни Джамала.
Ковёр поднялся, метнулся в сторону – и вовремя. В двери темницы заскрежетали ключи. Абдулла так и не узнал, как же ковру удалось покинуть подземелье, потому что пёс всё лизал ему лицо и пришлось держать глаза закрытыми. Он почувствовал, как по нему пробежала влажная тень – наверное, это было, когда они пролетали сквозь стену – а потом увидел яркий солнечный свет. От света пёс удивлённо поднял морду. Абдулла покосился вбок, поверх цепей, и увидел высившуюся прямо перед ними неприступную стену, которая плавно ушла вниз, когда ковёр её перелетел. Затем последовала череда башен и крыш, прекрасно Абдулле знакомых, хотя видел он их лишь однажды и ночью. А после этого ковёр спланировал вниз к самому краю Базара. Ведь дворец Султана находился всего в пяти минутах ходьбы от палатки Абдуллы.
Показалась жаровня Джамала, а рядом – покосившаяся палатка Абдуллы, вокруг которой прямо на земле валялись ковры. Солдаты явно искали здесь Цветок‑в‑Ночи. Джамал, уронив голову на руки, дремал между большим булькающим котлом кальмаров и дымящимся мангалом с шашлыками. Он поднял голову и остолбенел при виде ковра, висевшего в воздухе прямо перед ним.
– Вниз, малыш! – скомандовал Абдулла. – Джамал, позови пса!
Джамал, очевидно, был крепко напуган. Ещё бы – если твоя жаровня оказалась по соседству с палаткой человека, которого Султан намерен посадить на кол, ничего хорошего это не сулит. Джамал онемел. Поскольку пёс не обращал на них обоих никакого внимания, Абдулле пришлось собраться с силами и усесться, брякая, звякая и обливаясь потом. При этом он спихнул пса. Пёс спрыгнул прямо на прилавок Джамала и тот рассеянно взял его на руки.
– Что же мне делать? – спросил он, не сводя глаз с цепей. – Привести тебе кузнеца?
Такое проявление дружбы со стороны Джамала Абдуллу очень тронуло. Однако, усевшись, он увидел, что делается между палатками. Он разглядел подошвы улепётывающих ног и развевающиеся одежды. Судя по всему, какой‑то торговец спешил позвать Стражу – хотя в бегущей фигуре было нечто, сильно напоминавшее Абдулле Ассифа.
– Нет, – сказал Абдулла. – Некогда. – И со звоном вытянул левую ногу поближе к краю ковра. – Сделай лучше вот что. Положи руку на вышивку у меня над левой щиколоткой.
Джамал послушно вытянул смуглую руку и очень осторожно потрогал вышивку.
– Это что, колдовство? – нервно спросил он.
– Нет, – отвечал Абдулла. – Потайной карман. Сунь туда руку и достань деньги.
Джамал ничего не понял, однако его пальцы как‑то сами собой ощупали щиколотку Абдуллы, забрались в карман и вытащили оттуда полный кулак денег.
– Да тут целое состояние, – прошептал он. – А что, на это можно купить тебе свободу?
– Нет, не мне, – возразил Абдулла. – Тебе! За тобой и твоим псом обязательно придут – вы же мне помогали. Забирай золото и пса и уходи. Уезжай из Занзиба. Отправляйся к варварам, на север – там можно скрыться.
– На север! – охнул Джамал. – Да что же мне там делать, на этом севере?
– Купи всё, что нужно, и открой ресторан с рашпухтской кухней, – посоветовал Абдулла. – Золота на это хватит, а повар ты превосходный. Состояние себе сделаешь!
– Правда? – усомнился Джамал, переводя взгляд с Абдуллы на горсть золота. – Ты серьёзно так думаешь?
Абдулла не сводил беспокойных глаз с прохода между палатками. Теперь там было полно народу – не стражников, а наёмников‑северян, и бежали они со всех ног.
– Только уходи прямо сейчас, – сказал он.
Джамал услышал клацанье ног бегущих солдат. Он вытянул шею, чтобы удостовериться во всём своими глазами. Затем он свистнул псу и исчез – так проворно и тихо, что Абдулле осталось лишь дивиться. Джамалу хватило времени даже на то, чтобы снять шашлык с мангала и не дать ему подгореть. Наёмникам остался лишь котёл недоваренных кальмаров.
– В пустыню, быстро! – шепнул Абдулла ковру.
Ковёр тут же взвился в воздух, как обычно, вильнув в сторону. Абдулла подумал, что неминуемо свалится с него, однако тяжесть оков продавила ковёр посередине, сделав из него нечто вроде гамака. А скорость пришлась кстати. Солдаты кричали Абдулле вслед. Раздались какие‑то громкие удары. Через несколько мгновений синее небо рядом с ковром пересекли две пули и арбалетная стрела – пересекли и упали вниз. Ковёр метался из стороны в сторону – над крышами, через стены, мимо башен, а потом заскользил по самым вершинам пальм и стал стелиться над огородами. И наконец, он вылетел в горячую серую пустоту, под огромным куполом небес отливавшую белым и жёлтым, и оковы Абдуллы стали неприятно нагреваться.
Свист ветра утих. Абдулла поднял голову и обнаружил, что Занзиб уже успел превратиться в крошечную кучку башенок на горизонте. Ковёр неспешно миновал всадника на верблюде, который удивлённо повернул ему вслед закутанное покрывалом лицо. Он начал снижаться. Тогда всадник повернул верблюда и пустил его рысью по направлению к ковру. Абдулла прямо‑таки видел,  как он радостно думает о том, что сейчас разживётся настоящим, действующим ковром‑самолётом, владелец которого весь в цепях и сопротивления не окажет.
– Выше, выше! – чуть ли не завизжал Абдулла. – На север!
Ковёр тяжко набрал высоту. От каждой его ниточки веяло раздражением и неохотой. Он неуклюже заложил вираж и прогулочным шагом двинулся на север. Всадник на верблюде бросился наперерез, перейдя на галоп. Поскольку летел ковёр невысоко, достать его с галопирующего верблюда ничего не стоило.
Абдулла понял, что настало время решительных формулировок.
– Берегись! – крикнул он всаднику. – Занзибские власти выслали меня из города в оковах, чтобы я не распространил ужасную заразу!
Однако заставить всадника поверить оказалось не так‑то просто. Он осадил верблюда и последовал за ковром аллюром помедленнее, вытягивая из поклажи палаточный шест. Этим шестом всадник явно намеревался скинуть Абдуллу наземь. Абдулла поспешно переключился на ковёр.
О превосходнейший из ковров, – зашептал он, – о многоцветнейший из паласов, о нежнейшее произведение ткаческого искусства, в прелестный ворс которого вплетены могущественные чары, боюсь, доселе я относился к тебе без должного почтения. Я отдавал тебе грубые приказы и даже кричал на тебя, а ведь теперь мне понятно, что твоя ранимая натура нуждается лишь в мягчайших из просьб. Прости меня, о, прости!
Ковру это понравилось. Он натянулся потуже и прибавил ходу.
– А я, я – презренный пёс, – продолжал Абдулла, – я заставлял тебя, ужаснейшим образом обременённого моими оковами, трудиться в знойной пустыне! О славнейший и элегантнейший из ковров, теперь я думаю только о тебе – и о том, как бы побыстрее избавить тебя от этой чудовищной тяжести. Если бы ты только согласился не спеша – скажем, чуть быстрее верблюжьего галопа – полететь к ближайшему пустынному поселению на севере, где я бы нашёл кого‑нибудь, кто расклепал бы цепи, – так вот, не вступит ли это в противоречие с твоим кротким и утончённым нравом?
Судя по всему, тон был взят верный. Теперь ковёр изобразил нечто вроде горделивой усмешки. Он поднялся примерно на фут, чуточку повернулся и понёсся со скоростью миль этак семьдесят в час. Абдулла вцепился в край ковра и оглянулся на раздосадованного всадника, превратившегося вскоре в точку на фоне оставшейся позади пустыни.
– О благороднейший из артефактов, ты поистине султан среди ковров, а я – твой ничтожный раб! – бессовестно распинался Абдулла.
Ковру это так польстило, что он припустил ещё быстрее.
Спустя десять минут он нырнул вниз, на песчаную дюну, и резко остановился у самого её гребня на другой стороне. Наклонно. Абдулла в облаке пыли беспомощно съехал с него. И покатился, звеня, извиваясь, дёргаясь, поднимая всё новые тучи пыли, пока наконец отчаянным усилием ему не удалось развернуться пятками вперёд и съехать по песчаному склону прямо на край озерца в оазисе. Оборванные нищие, сгрудившиеся вокруг чего‑то на краю этого озерца, повскакали с мест и разбежались кто куда, когда Абдулла едва в них не врезался. Абдулла зацепил ногами то, вокруг чего они толпились, и столкнул это обратно в пруд. Один из оборванцев возмущённо завопил и с плеском потопал по воде, чтобы вытащить потерю. Остальные выхватили сабли и ножи, а в одном случае – даже длинный пистолет, и с грозным видом обступили Абдуллу.
– Глотку ему перережьте! – сказал кто‑то.
Абдулла проморгался от песка и подумал, что настолько злодейские компании ему приходилось видеть редко. У всех были бегающие глазки, шрамы и неприятные выражения на лицах. Тот, у кого был пистолет, оказался самым неприятным. В большом крючковатом носу он носил что‑то вроде серьги, а под носом имелись весьма кустистые усы. Головное покрывало с одной стороны было заколото ярким красным камнем в золотой оправе.
– Откуда это ты выпрыгнул? – спросил усатый. Он пнул Абдуллу. – А ну, говори.
Тут все они, в том числе и тот, кто выходил из озерца с бутылкой в руках, посмотрели на Абдуллу так, что ему сразу стало ясно – говорить придётся очень убедительно.
А то как бы чего не вышло.

Глава седьмая, 
в которой появляется джинн 

Абдулла поморгал ещё, чтобы убрать из глаз остатки песка, и серьёзно уставился на человека с пистолетом. Этот человек был точной копией злого разбойника из его мечтаний. Совпадение, наверное.
– Стократ прошу вашего прощения, о достойные властители пустыни, за то, что столь грубо нарушил ваше уединение, – сказал он весьма учтиво, – но не обращаюсь ли я случайно к благороднейшему и знаменитейшему в мире разбойнику по имени Кабул Акба?
Прочие разбойники, столпившиеся вокруг него, кажется, изумились. Абдулла ясно слышал, как один из них спросил: «А он‑то откуда знает?» Однако усатый с пистолетом только усмехнулся. Его лицо было прекрасно приспособлено для такого рода действий.
– Это действительно я, – ответил он. – А что, я знаменитый?
Точно совпадение, подумал Абдулла. Что ж, по крайней мере, теперь он знал, где находится.
– Увы, о пилигримы пустошей, – начал он, – я, как и ваши благородные особы, угнетён и отвержен. Я поклялся отомстить всему Рашпухту. А прибыл я сюда с тем, чтобы объединиться с вами и служить вам силами моего разума и моих рук.
– Правда? – переспросил Кабул Акба. – А как ты сюда попал? С неба, что ли, свалился вместе с цепями?
– Посредством волшебства, – честно ответил Абдулла. Он решил, что так легче всего произвести впечатление на подобных людей. – Я и вправду упал с неба, о благороднейший из бродяг.
К несчастью, впечатления он, кажется, не произвёл. Разбойники по большей части загоготали. Кабул Акба кивком отправил двоих людей на гребень дюны – изучить место прибытия Абдуллы.
– Так ты умеешь колдовать? – уточнил он, – А эти цепи тоже имеют какое‑то отношение к волшебству?
– Конечно, – ответил Абдулла. – Я такой могучий волшебник, что Султан Занзибский собственноручно заковал меня в цепи, опасаясь того, что я могу наделать. Снимите с меня цепи и разомкните эти наручники – и вы увидите нечто невероятное. – Краем глаза Абдулла заметил, что те двое вернулись, неся ковёр. Абдулла от всей души надеялся, что это скорее хорошо, чем плохо.
– Как вам известно, железо лишает волшебника его силы, – продолжал он серьёзно. – Стоит только вам расковать меня – и перед вами откроется новая жизнь.
Остальные бандиты поглядели на него с сомнением.
– У нас нет золотого долота, – сказал кто‑то. – И кувалды тоже.
Кабул Акба повернулся к двоим разбойникам с ковром.
– Только это, – доложили они, – Никаких следов копыт и колёс. Ничего.
При этих словах главарь шайки пригладил усы. Абдулла невольно подумал, не цепляются ли они за кольцо в носу.
– Гм, – произнёс главарь. – Тогда готов спорить, что ковёр этот колдовской. Я его заберу, – Он с усмешкой повернулся к Абдулле, – Не хотелось бы расстраивать тебя, о Волшебник, но, поскольку ты был так любезен, что прибыл сюда прямо в оковах, я собираюсь оставить тебя как есть и взять на себя заботы о твоём ковре – просто во избежание несчастных случаев. Если ты и вправду намерен к нам присоединиться, сначала докажи, что от тебя будет прок.
К собственному удивлению, Абдулла обнаружил, что скорее зол, нежели напуган. Видимо, это было потому, что все запасы страха он исчерпал нынче утром во время разговора с Султаном. А может быть, и потому, что всё у него болело. Он был весь в ссадинах и царапинах после того, как съехал с дюны, а одно из железных колец ужасно натёрло щиколотку.
– Я же вам сказал, – холодно напомнил он, – что в цепях от меня никакого толку.
– А нам от тебя не колдовство нужно, а знания, – отозвался Кабул Акба. Он поманил к себе того человека, который ходил в озерцо. – Скажи, что это за штуковина, и мы в награду раскуём тебе ноги.
Тот, который побывал в озерце, присел на корточки и показал дымчато‑синюю пузатую бутылку. Абдулла приподнялся на локтях и обиженно поглядел на неё. С виду бутылка была совсем новая. Сквозь дымчатое стекло горлышка просвечивала чистая новенькая пробка, запечатанная свинцовой печатью. Бутылка была похожа на большой флакон из‑под духов, с которого отклеилась этикетка.
– Она совсем лёгкая, – пояснил присевший, тряся бутылкой, – и внутри не шуршит и не булькает.
Абдулла ломал себе голову, как бы с помощью этой бутылки добиться того, чтобы с него сняли цепи.
– Это бутылка с джинном, – заявил он. – Знайте же, поселенцы песков: это очень опасно. Вот только снимите с меня цепи, и я покорю джинна, который сидит внутри, и сделаю так, чтобы он выполнял все ваши желания. Думаю, что больше никому ни в коем случае нельзя трогать эту бутылку.
Человек с бутылкой испуганно уронил её, однако Кабул Акба лишь рассмеялся и поднял находку.
– Бутылка как бутылка, – сказал он и швырнул её другому разбойнику. – Открывай.
Разбойник положил саблю и вытащил длинный нож, которым и сколупнул свинцовую печать.
Абдулла почувствовал, что упускает возможность расковаться. Хуже того – его вот‑вот объявят мошенником.
– Это и вправду крайне опасно, о рубины среди разбойников, – запротестовал он. – Если сломаете печать, хотя бы пробку не вытаскивайте!
Не успел он договорить, как разбойник снял печать и бросил её на песок. Он стал тянуть пробку, а другой разбойник держал бутылку.
– Если вам так уж приспичило вынуть пробку, – промямлил Абдулла, – хотя бы постучите по бутылке нужное мистическое число раз и заставьте заключённого внутри джинна поклясться, что…
Пробка выскочила. ПУХ! Из горлышка поднялась тоненькая струйка сиреневатого тумана. Абдулла надеялся, что бутылка полна отравы. Однако туман почти сразу же сгустился в плотное облачко, а затем из бутылки повалил пар – словно из чайника, в котором кипит что‑то лиловато‑сизое. Пар приобрёл очертания лица – большого, синего, злющего; потом рук, а потом и треугольного узкого туловища, соединённого с бутылкой, – и вырывался буйной струёй, пока не вырос до десяти футов в высоту, причём чувствовалось, что это далеко не предел.
– Я принёс обет! – взвыло лицо, словно штормовой ветер. – Тому, кто выпустил меня, крепко достанется! Держитесь! – Туманные руки взметнулись.
Разбойники, открывшие бутылку, в мгновение ока исчезли без следа. Пробка и бутылка упали наземь, отчего джинна отнесло в сторону. Из синего тумана выползли две большие жабы и принялись оглядываться, словно бы в изумлении. Джинн медленно и туманно выпрямился и воспарил над бутылкой, сложив дымные руки на груди, и на туманном лице у него застыло выражение истовой ненависти.
К этому времени все уже убежали, кроме Кабула Акбы и Абдуллы: Абдулла остался на месте потому, что в оковах не мог пошевелиться, а Кабул Акба – потому, что неожиданно оказался человеком бесспорно отважным. Джинн сердито уставился на них.
– Я раб бутылки, – объявил он. – И хотя вся эта затея вызывает у меня глубочайшее отвращение, вынужден сообщить, что владелец бутылки имеет право на одно желание ежедневно, и я обязан его удовлетворять. – И грозно добавил: – Каково будет ваше желание?
– Я… – начал Абдулла. Кабул Акба мгновенно закрыл ему рот ладонью.
– Желаю здесь я, – сказал он. – И прошу это твёрдо усвоить, о джинн!
– Слышу, – отозвался джинн. – Что за желание?
– Минуточку, – ответил Кабул Акба. Он прижал губы к уху Абдуллы. Дух у него изо рта был даже хуже, чем дух от его ладони, хотя ни то ни другое не шло ни в какое сравнение с псом Джамала. – Что ж, Волшебник, – зашептал бандит, – ты доказал, что знаешь, о чём говоришь. Посоветуй мне, чего пожелать, и я верну тебе свободу и сделаю почётным членом нашей банды. Но если попробуешь пожелать чего‑нибудь сам – я тебя убью. Понятно? – Он приставил дуло пистолета к голове Абдуллы и отнял руку от его рта. – Чего же мне пожелать?
– Что ж, – сказал Абдулла, – самым мудрым и добросердечным было бы пожелать, чтобы двое твоих подчинённых превратились обратно в людей.
Кабул Акба удивлённо глянул на жаб. Они растерянно ползали по илистому берегу озерца, раздумывая, по всей видимости, умеют ли они плавать.
– Пустая трата желания, – заявил он. – Подумай ещё.
Абдулла рылся в памяти в поисках того, что больше всего понравится главарю шайки разбойников.
– Само собой, ты вправе потребовать безбрежных богатств, – протянул он, – но тогда тебе нужно будет возить деньги за собой, так что сначала, вероятно, стоит пожелать табун крепких верблюдов. И эти сокровища надо будет охранять. В таком случае первым твоим желанием может стать партия прославленного северного оружия, однако…
– Так чего мне желать? – настаивал Кабул Акба. – Скорее. Джинн теряет терпение.
Это была правда. Конечно, ногами джинн не топал, поскольку ног у него не было и топать было нечем, но в туманном тёмно‑синем лице появился явный намёк на то, что стоит ему подождать ещё немного – и в озерце станет двумя жабами больше.
Необычайно кратких размышлений оказалось довольно, чтобы убедить Абдуллу: оковы оковами, но если он станет жабой, жизнь его изрядно ухудшится.
– Почему бы не пожелать пиршества? – запинаясь, предположил он.
– Так‑то лучше! – пробурчал Кабул Акба. Он хлопнул Абдуллу по плечу и живо вскочил на ноги. – Хочу роскошный пир, – объявил он.
Джинн поклонился – словно пламя свечи на сквозняке.
– Исполнено, – кисло ответил он. – И пусть эта пища пойдёт вам на пользу. – А сам осторожно влился обратно в бутылку.
Пир был роскошнее некуда. Яства появились едва ли не в тот же миг: они с глуховатым хлопаньем возникли на длинном столе под полосатым навесом от солнца, а вместе с ними возникли и ливрейные рабы – прислуживать пирующим. Прочие разбойники довольно быстро преодолели страх и примчались назад, чтобы расположиться на подушках, вкусить изысканных блюд с золотых тарелок и орать на рабов: «Ещё, ещё, ещё!». Когда Абдулле представилась возможность перемолвиться словечком с кем‑то из прислужников, оказалось, что это рабы самого Султана Занзибского и блюда тоже предназначались Султану.
При этом известии Абдулле стало пусть чуточку, но легче. Во время пира он оставался в оковах, привязанный к оказавшейся поблизости пальме. Хотя ничего другого от Кабула Акбы ожидать не стоило, всё равно Абдулле приходилось тяжко. Одна радость – иногда Кабул Акба вспоминал о нём и царственным мановением руки посылал к нему раба с золотым блюдом или кувшином вина.
Ибо яств было много. То и дело снова раздавалось приглушённое «оп» и появлялась следующая перемена, которую приносила очередная партия ошарашенных рабов, а иногда прибывали потрясённые музыканты или отборные вина из султанских погребов на изукрашенных самоцветами передвижных столиках. Когда Кабул Акба посылал к Абдулле рабов, всякий раз оказывалось, что они весьма словоохотливы.
– По правде говоря, о благородный пленник царя пустыни, – сказал один из них, – когда первая и вторая перемены исчезли столь таинственным образом, Султан был очень недоволен. Перед третьей переменой, в которую входил и этот жареный павлин, что у меня на блюде, Султан приказал приставить к нам по дороге с кухни стражу из наёмников‑северян, но у самой двери пиршественного зала мы были похищены прямо у них из‑под носа и тут же оказались в этом оазисе, а не во дворце.
Наверное, подумал Абдулла, Султану хочется есть всё сильнее и сильнее.
Затем появилась стайка девушек‑танцовщиц – их тоже похитили. Что наверняка разъярило Султана ещё больше. Танцовщицы навеяли на Абдуллу меланхолию. Он подумал о Цветке‑в‑Ночи – она была вдвое красивей любой из этих девушек – и на глаза ему навернулись слёзы. Веселье вокруг стола разгоралось, а две жабы сидели на мелководье у бережка и скорбно квакали. Всё происходящее нравилось им едва ли больше, чем Абдулле.
Когда спустилась ночь, рабы, музыканты и танцовщицы разом исчезли, однако остатки еды и вина никуда не делись. Разбойники к тому времени наелись до отвала и набили себе брюхо ещё раз. По большей части они уснули, где сидели. Но Кабул Акба, к большой досаде Абдуллы, поднялся – несколько нетвёрдо – и прибрал бутылку с джинном, вытащив её из‑под стола. Он проверил, заткнута ли она. Затем он, пошатываясь, побрёл к ковру‑самолёту и улёгся на него с бутылкой в руке. Заснул он почти сразу.
Абдулла сидел, прислонясь к пальме, и тревожился всё сильнее. Если джинн вернул похищенных рабов в Занзибский дворец – а, судя по всему, так оно и было – то сейчас кто‑то задаёт им гневные вопросы. Все они расскажут одну и ту же историю о том, как прислуживали шайке грабителей, а прекрасно одетый молодой человек в цепях сидел у пальмы и наблюдал за ними. Султан сложит два и два. Он же не дурак. И может статься, уже сейчас отряд солдат на беговых верблюдах отправился прочёсывать пустыню в поисках некоего маленького оазиса.
Но больше всего Абдуллу тревожило даже не это. На спящего Кабула Акбу он смотрел с ещё большим беспокойством. Абдулла понимал, что вот‑вот лишится ковра‑самолёта, а заодно и необычайно полезного джинна.
И в самом деле, полчаса спустя Кабул Акба перекатился на спину и рот у него открылся. И, как и пёс Джамала, как и сам Абдулла (только не может же быть, чтобы у Абдуллы получалось так громко!), Кабул Акба издал оглушительный скрежещущий храп. Ковёр дрогнул. В свете восходящей луны Абдулла ясно видел, как ковёр поднялся примерно на фут от земли и завис, выжидая. Абдулла сделал заключение, что ковёр занят расшифровкой сна, который сейчас видит Кабул Акба. Что может сниться главарю разбойников, Абдулла не имел представления, однако ковёр, судя по всему, это знал. Он взмыл в воздух и полетел.
Абдулла проводил взглядом ковёр, плавно скользящий над верхушками пальм, и предпринял последнюю попытку вразумить его.
– О несчастнейший ковёр! – тихонько окликнул он. – Я бы обращался с тобой куда как любезней!
Возможно, ковёр его услышал. А возможно, так вышло случайно. Только вдруг что‑то округлое, слабо поблёскивая, перекатилось через край ковра и с негромким «тум» упало на песок в нескольких футах от Абдуллы. Это была бутылка с джинном. Абдулла поспешно потянулся к ней, стараясь при этом не слишком брякать и звякать цепями, и утащил бутылку в укромное местечко между собственной спиной и пальмовым стволом. И стал сидеть и ждать утра, чувствуя, что надежды у него изрядно прибавилось.

Глава восьмая, 
в которой мечты Абдуллы продолжают сбываться 

Едва солнце окрасило песчаные дюны бело‑розовым светом, Абдулла вытащил пробку из бутылки с джинном.
Из горлышка заструился пар, забил струёй и взмыл вверх, приняв сине‑лиловые очертания джинна, вид у которого был ещё более сердитый, чем раньше, если это вообще было возможно.
– Я сказал – одно желание в день! – провозгласил голос, подобный вою ветра.
– Да‑да, но настал новый день, о сине‑сиреневое сиятельство, а я твой новый владелец, – сказал Абдулла. – И желание у меня очень простое. Хочу, чтобы эти оковы исчезли.
– Стоило тратить желание на подобные пустяки! – презрительно бросил джинн и быстренько скрылся в бутылке.
Абдулла был готов запротестовать, что, хотя джинну такое желание и могло показаться скучноватым, но ему самому избавиться от цепей очень даже важно – как вдруг оказалось, что теперь Абдулла способен двигаться легко и при этом не звенеть. Он опустил глаза и увидел, что цепи исчезли.
Абдулла бережно заткнул бутылку пробкой и поднялся. Всё у него ужасно затекло. Чтобы заставить себя пошевелиться, ему пришлось сначала подумать о быстроногих верблюдах с всадниками, вихрем летящих к оазису, а затем – о том, что произойдёт, если спящие разбойники проснутся и увидят, что он стоит столбом, а оков на нём нет. Это заставило его тронуться с места. Ковыляя, словно старик, он подошёл к пиршественному столу. Изо всех сил стараясь не потревожить всевозможных разбойников, уснувших лицом в скатерть, Абдулла собрал кое‑какой еды и завернул её в салфетку. Ещё двумя салфетками он привязал к поясу фляжку вина и бутылку с джинном. Последнюю салфетку он взял с собой, чтобы прикрыть голову от солнца – он слышал от путешественников, что солнце в пустыне чревато опасностями – и отправился, отчаянно хромая, в путь из оазиса на север.
От ходьбы затёкшее тело размялось. Теперь идти стало едва ли не приятно – по крайней мере, первую половину утра Абдулле шагалось легко: он думал о Цветке‑в‑Ночи, грыз на ходу чёрствые булочки и прихлёбывал из фляжки с вином. Вторая половина утра была уже похуже. Солнце плавало над головой. Сверкающее небо побелело и всё кругом заблестело. Абдулла начал жалеть, что не вылил вино и не наполнил фляжку из мутного озерца. Вино ничуть не утоляло жажду, наоборот, от него хотелось пить ещё сильнее. Абдулла смачивал вином салфетку и прикладывал её сзади к шее, но салфетка высыхала с удручающей скоростью. К полудню Абдулла уже решил, что умирает. Пустыня раскачивалась у него перед глазами и смотреть было больно. Он чувствовал себя головешкой, а не человеком.
– Кажется, Судьбе угодно, чтобы я наяву пережил все мои мечты! – прохрипел он.
До сих пор Абдулла полагал, будто продумал свой побег от Кабула Акбы, предусмотрев все детали, но теперь ему было ясно, что он и представить себе не мог, какой это кошмар – брести по слепящей жаре, когда пот заливает глаза, и каково это, когда песок загадочным образом проникает всюду, в том числе и в рот. К тому же в его мечтах ничего не говорилось о том, как трудно сверять путь по солнцу, если солнце находится прямо над головой. Крошечное пятнышко тени под ногами совсем не помогало определять направление. Абдулла был вынужден то и дело оборачиваться и проверять, ровная ли за ним остаётся цепочка следов. Это раздражало его, поскольку отнимало время.
В конце концов, Абдулле пришлось, невзирая на трату времени, остановиться и отдохнуть, присев в углублении между барханами, куда не доставало солнце. Чувствовал он себя по‑прежнему куском мяса на Джамаловой жаровне. Он смочил салфетку в вине и прикрыл ею голову, глядя, как на его лучших одеждах остаются красные потёки. Абдулла уже давно уверился бы в том, что ему суждено вот‑вот умереть, если бы не пророчество относительно Цветка‑в‑Ночи. Если Судьбе угодно, чтобы Цветок‑в‑Ночи вышла за него замуж, тогда ему, Абдулле, ничего не остаётся, кроме как остаться в живых – ведь он ещё не женился. Затем он подумал о том пророчестве, которое записал его отец. У пророчества могло быть несколько толкований. По правде говоря, не исключено, что оно уже сбылось: разве не вознёсся он выше всех жителей этой страны, взлетев на ковре‑самолёте? Или пророчество всё‑таки относилось к сорокафутовому колу?
Это соображение заставило Абдуллу подняться и зашагать дальше.
Днём стало ещё хуже. Абдулла был молод и силён, однако жизнь торговца коврами не предполагает долгих прогулок. У бедняги болело всё – от пяток до макушки, к тому же пальцы на ногах были сбиты до мяса. При этом один башмак немилосердно тёр в том месте, где был потайной карман для денег. Ноги у Абдуллы так устали, что еле двигались. Тем не менее, Абдулла твёрдо знал, что, покуда разбойники не начали его искать или не появилась колонна беговых верблюдов, нужно сделать так, чтобы между ним и оазисом оказался горизонт. А так как, сколько оставалось идти до горизонта, было непонятно, Абдулла всё ковылял и ковылял.
К вечеру на ногах его удерживала исключительно мысль о том, что завтра он увидит Цветок‑в‑Ночи. Это станет следующим желанием, которое должен исполнить джинн. Ещё Абдулла зарёкся пить вино и поклялся никогда в жизни не взглянуть ни на одну песчинку.
Когда спустилась ночь, он рухнул на бархан и уснул.
На рассвете зубы у Абдуллы стучали и он всерьёз тревожился, не отморозил ли себе чего‑нибудь. Ночью в пустыне было не менее холодно, нежели днём – жарко. Однако Абдулла понимал, что бедам его скоро придёт конец. Он присел с той стороны бархана, где было потеплее, глядя в золотое зарево рассвета, и подкрепился остатками съестного и последними каплями ненавистного вина. Зубы у него перестали стучать, хотя во рту стоял такой дух, словно он принадлежал псу Джамала.
Ну вот. Сейчас всем бедам конец. Абдулла вытащил пробку из бутылки с джинном.
Наружу вырвался лиловый дым и сгустился в недружелюбные очертания джинна.
– Чему ты улыбаешься? – спросил голос, подобный вою ветра.
– Сегодняшнему желанию, о аметист среди джиннов, красотою оттенка превосходящий ирисы, – отвечал Абдулла, – Да освежится твоё дыхание ароматом фиалок. Я желаю, чтобы ты доставил меня к моей будущей невесте, к Цветку‑в‑Ночи.
– Да что ты говоришь? – Джинн сложил на груди дымные руки и повернулся вокруг своей оси, чтобы поглядеть во все стороны. К изумлению Абдуллы, нижняя часть джинна, уходящая в горлышко бутылки, скрутилась из‑за этого движения, как штопор. – А где, собственно, находится эта девица? – раздражённо уточнил джинн, снова оказавшись лицом к Абдулле. – Никак не могу её найти.
– Некий ифрит похитил её из ночного сада во дворце Султана Занзибского. – объяснил Абдулла.
– Тогда всё ясно, – сказал джинн. – Я не могу исполнить это желание. На земле её нет.
– Значит, она наверняка в царстве джиннов, – разволновался Абдулла. – А ты, о князь среди джиннов, несомненно, знаешь это царство как свои пять пальцев!
– Твои слова являют меру твоего невежества, – заявил джинн. – Если джинн заключён в бутылку, все духовные уровни для него закрыты. Если твоя барышня где‑то там, доставить тебя туда я не могу. Послушай моего совета – верни пробку на место и поспеши своей дорогой. С юга сюда движется довольно большой отряд всадников на верблюдах.
Абдулла так и взлетел на вершину бархана. И правда – к нему плавным танцующим галопом неслась цепочка верблюдов, которых он так боялся. На расстоянии они пока ещё казались серовато‑синими тенями, однако уже по контурам этих теней Абдулла различил, что всадники вооружены до зубов.
– Видишь? – спросил джинн, выгнувшись так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами Абдуллы. – Конечно, они могут тебя и не найти, но я в этом сомневаюсь. – Эта мысль явно доставляла ему удовольствие.
– Тогда исполни другое желание, и побыстрее! – сказал Абдулла.
– Ещё чего, – возразил джинн. – Одно желание в день. Ты уже своё пожелал.
– Разумеется, о великолепнейшее из лиловых испарений, – с отчаянной стремительностью согласился Абдулла, – однако это было желание, удовлетворить которое ты не смог. А твои условия – как я прекрасно усвоил в тот миг, когда ты их огласил, – предполагают, что ты обязан удовлетворять одно желание своего владельца в день. Этого ты не сделал.
– Да хранят меня небеса! – с отвращением воскликнул джинн. – Этот юноша – адвокат‑самородок!
– Естественно! – не без горячности ответил Абдулла. – Я – гражданин Занзиба, где каждый ребёнок знает, как защищать свои права, поскольку больше никто их, совершенно точно, защищать не будет! И я заявляю, что сегодняшнее моё желание ты ещё не удовлетворил!
– Это казуистика, – упирался джинн, сложив руки на груди и красиво колыхаясь перед Абдуллой. – Желание было высказано.
– Но не удовлетворено! – не сдавался Абдулла.
– Ты сам виноват, что требовал от меня невыполнимого, – сказал джинн. – Я могу доставить тебя к миллиарду других красавиц. Могу предоставить в твоё распоряжение даже русалку, если ты имеешь слабость к зелёным волосам. Ты хоть плавать‑то умеешь?
Стремительная цепочка верблюдов за это время изрядно приблизилась.
– Подумай, о чёрная жемчужина магии, и смягчись в сердце своём, – поспешно сказал Абдулла. – Ведь мчащиеся сюда солдаты, настигнув меня, несомненно отнимут бутылку. А если они отнесут тебя Султану, он заставит тебя ежедневно совершать по подвигу – доставлять ему оружие, войска и покорять врагов – это в высшей степени утомительно. Если же они оставят тебя себе – а они это могут, ведь не все солдаты отличаются честностью, – ты будешь переходить из рук в руки и тебе придётся исполнять каждый день много желаний, по одному на каждого воина в отряде. В обоих случаях трудиться тебе придётся куда более тяжко, чем если ты будешь работать на меня, которому требуется сущий пустяк.
– Какое красноречие! – фыркнул джинн. – Хотя определённая логика в этом есть. А тебе не приходило в голову, что подобная работа на Султана или его воинов предоставляет мне богатейшие возможности сеять смерть и разрушение?
– Смерть и разрушение? – переспросил Абдулла, не отрывая тревожного взгляда от приближающейся цепочки верблюдов.
– Я никогда не говорил, будто мои желания могут послужить кому бы то ни было во благо, – сообщил джинн. – По сути, готов ручаться, что они приносят исключительно всевозможный вред. Вот, например, эти разбойники в данный момент находятся на пути в темницу или ещё куда похуже за то, что похитили предназначенные Султану яства. Вчера вечером солдаты их настигли.
– Мне ты причинишь куда больше смерти и разрушения, если не удовлетворишь  моё желание! – воскликнул Абдулла. – А я, в отличие от разбойников, этого не заслуживаю!
– Ну, значит, не повезло тебе, – пожал плечами джинн. – Без меня тебе желания всё равно не исполнить. Я тоже не заслуживаю сидения в бутылке.
Всадники приблизились настолько, что заметили Абдуллу. Он слышал далёкие крики и видел, как обнажаются клинки.
– Ладно, тогда исполни завтрашнее, – поспешно проговорил он.
– Что ж, это выход из положения, – согласился джинн, к некоторому удивлению Абдуллы. – Так чего ты желаешь?
– Перенеси меня к ближайшему человеку, который способен помочь мне найти Цветок‑в‑Ночи, – попросил Абдулла, съехал с бархана и взял в руки бутылку. – Быстро, – добавил он, подняв глаза на нависавшего над ним джинна.
Джинн несколько удивился.
– Странно, – заметил он. – Как правило, интуиция меня не подводит, но тут я ничего не понимаю.
Песок неподалёку взрыла пуля. Абдулла бросился бежать, держа бутылку с джинном перед собой, словно свечу с огромным лиловым языком пламени.
– Перенеси меня к этому человеку! – закричал он.
– Пожалуй, стоит это сделать, – заметил джинн. – Может быть, хотя бы тогда эта загадка решится.
Песок так и помчался назад из‑под ног Абдуллы. Вскоре ему уже казалось, будто он бежит огромными прыжками, а земля разворачивается ему навстречу. Хотя из‑за скорости и вращения всё кругом слилось, кроме джинна, который безмятежно парил над горлышком бутылки, Абдулла понимал, что в считаные секунды оставил резвых верблюдов далеко позади. Он улыбнулся и помчался дальше, радуясь свежему ветру и чувствуя себя почти так же безмятежно, как джинн. Мчался он, судя по всему, долго. Потом всё остановилось.
Абдулла стоял, пытаясь отдышаться, посреди какого‑то просёлка. На новом месте пришлось некоторое время осваиваться. Было прохладно – не теплее, чем в Занзибе весной, – и свет оказался совсем другой. Хотя с синего неба ярко сияло солнце, воздух был темнее и голубее, чем привык Абдулла. Вероятно, так получалось из‑за того, что вдоль дороги выстроилось слишком много пышных деревьев, отбрасывавших на всё кружевную тень. А может быть, из‑за зелёной‑зелёной травы по обочинам. Абдулла подождал, когда глаза приспособятся к этому свету, и огляделся в поисках того, кто предположительно должен был помочь ему разыскать Цветок‑в‑Ночи.
Однако взору его предстало нечто вроде придорожной гостиницы, полускрытой среди деревьев. Абдулле подумалось, что это жалкий притон. Домик был деревянный, покрытый белой штукатуркой, словно беднейшие из бедных жилищ в Занзибе, и его владельцы, видимо, не могли позволить себе лучшей крыши, чем туго перевязанные пучки травы. Кто‑то постарался украсить пейзаж, высадив вдоль дороги красные и жёлтые цветочки. Гостиничная вывеска, болтавшаяся на вкопанном среди цветов шесте, являла собой отчаянную попытку неумёхи‑художника изобразить льва.
Абдулла опустил глаза на бутылку с джинном, собираясь теперь, прибыв на место, заткнуть её пробкой. К его досаде, оказалось, что пробку он, кажется, потерял – то ли в пустыне, то ли во время бега. Ну и ладно, подумал он. И поднял бутылку на уровень глаз.
– И где же тот человек, который способен помочь мне разыскать Цветок‑в‑Ночи? – спросил он.
Из бутылки поднялась струйка дыма, которая в лучах солнца этой загадочной страны выглядела куда более синей.
– Спит на скамье перед «Алым Львом», – раздражённо ответила струйка и втянулась обратно в бутылку.
Из бутылки послышался гулкий голос джинна:
– Он мне нравится. Плут до мозга костей.

Глава девятая, 
в которой Абдулла сводит знакомство со старым солдатом 

Абдулла направился к гостинице. Подойдя поближе, он увидел, что на одной из деревянных скамей, выставленных перед гостиницей, и вправду кто‑то спит. Рядом имелись и столы, наводящие на мысль о том, что здесь подают и еду. Абдулла скользнул на скамью за столом и недоверчиво покосился на спящего.
Выглядел этот человек отпетым негодяем. Даже в Занзибе или среди разбойников Абдулла никогда не видел выражения настолько прожжённо нечестного, как на загорелом лице этого человека. Большой ранец, покоившийся на земле рядом с незнакомцем, поначалу навёл Абдуллу на мысль, что его владелец – лудильщик, только уж больно чисто тот был выбрит. Безбородыми и безусыми, согласно опыту Абдуллы, бывали лишь наёмники‑северяне. Вероятно, этот человек – наёмный солдат. Одежда его, судя по всему, была жалкими останками чего‑то вроде мундира, а волосы оказались заплетены в косицу, в точности как у людей Султана, Подобные причёски занзибцам всегда казались отвратительными, потому что ходили слухи, будто косицы никогда не расплетают и волосы не моют. При взгляде на косицу этого человека, перекинутую через ручку скамьи, на которой тот спал, Абдулла с лёгкостью поверил этим слухам. Ни саму косицу, ни что‑либо другое в этом человеке никак нельзя было назвать чистым. Тем не менее, с виду незнакомец был силён и крепок, хотя и немолод. Волосы под слоем грязи, судя по всему, были седые со стальным отливом.
Будить этого субъекта Абдулла не решился. Доверия тот не вызывал. К тому же джинн открыто признал – исполняет желания он так, чтобы вызвать как можно больше смерти и разрушения. Да, этот человек может привести меня к Цветку‑в‑Ночи, подумал Абдулла, однако по дороге он меня ограбит.
Пока он раздумывал, на пороге гостиницы появилась женщина в переднике, – вероятно, она вышла поглядеть, нет ли снаружи клиентов. Её одежды превращали владелицу в подобие пухлых песочных часов, что, на взгляд Абдуллы, было весьма некрасиво и непривычно.
– А! – сказала женщина, заметив Абдуллу. – Вы ждали, чтобы вас обслужили, сударь? Так надо было по столу постучать. Здесь все так делают. Чего изволите?
Говорила она с тем же варварским акцентом, что и наёмники‑северяне. Поэтому Абдулла заключил, что попал в ту же страну, откуда они родом. Он улыбнулся женщине;
– А что вы можете предложить, о придорожный самоцвет?
Очевидно, эту женщину никто никогда не называл самоцветом. Она покраснела, захихикала и стала теребить передник.
– Ну, хлеб, сыр, – промямлила она. – Только вот обед уже на плите. Обождите полчаса, сударь, и я подам вам славный мясной пирог и овощи с нашего огорода.
Абдулла подумал, что звучит это превосходно, гораздо лучше, чем можно было ожидать от гостиницы под травяной крышей.
– Тогда я с радостью подожду полчаса, о цветок среди хозяек, – заверил он женщину.
Она снова захихикала:
– Может, выпьете чего‑нибудь, пока ждёте, сударь?
– Конечно, – отвечал Абдулла, во рту у которого после пустыни было по‑прежнему сухо. – Не затруднит ли вас принести бокал шербета или, если его нет, любого фруктового сока?
Она встревоженно нахмурилась:
– Ой, сударь, я… мы на сок как‑то не тратимся, а про то, другое, я и не слыхала никогда. Может, выпьете славную кружечку пива?
– А что такое пиво? – осторожно спросил Абдулла.
Это женщину озадачило.
– Я… ну, мы… это… э‑э‑э…
Незнакомец на скамейке проснулся и зевнул.
– Пиво – единственное питьё, достойное настоящего мужчины, – сообщил он. – Просто чудо что такое.
Абдулла обернулся, чтобы снова поглядеть на него. Он уставился в пару круглых прозрачных голубых глаз, ясных как стёклышко. Теперь, когда незнакомец проснулся, в его смуглом лице не было ни намёка на нечестность.
– Пиво варят из ячменя и хмеля, – добавил незнакомец. – Пока вы здесь, хозяйка, я бы и себе попросил ещё пинту.
Выражение лица хозяйки радикальным образом изменилось.
– Я вам уже говорила, – заявила она, – что не стану ничего подавать, покуда не увижу, какого цвета у вас денежки.
Незнакомец не обиделся. Его голубые глаза скорбно посмотрели в лицо Абдулле. Затем он вздохнул, взял лежавшую с ним рядом на скамье белую глиняную трубку и принялся её неспешно набивать и раскуривать.
– Так что, принести пивка, сударь? – спросила хозяйка, обращаясь к Абдулле и снова кокетливо хихикнув.
– Если можно, о госпожа, радушная, словно царица, – ответил он. – Принесите его мне и присовокупите должное его количество для этого господина.
– Хорошо, сударь, – сказала она и удалилась в дом, бросив крайне неодобрительный взгляд на человека с косицей.
– Я бы сказал, с вашей стороны это очень любезно, – сказал незнакомец Абдулле. – Вы никак издалека?
– Из дальних южных краёв, почтенный пилигрим, – осторожно отозвался Абдулла. Он не забыл, каким вопиюще нечестным выглядел этот субъект во сне.
– А, из‑за кордона? Да уж, наверное, с таким‑то загаром, – заметил незнакомец.
Абдулла был совершенно уверен, что у него выуживают сведения, чтобы решить, не стоит ли его ограбить. Поэтому он страшно удивился, когда незнакомец – ни с того ни с сего – оставил расспросы.
– Я тоже не отсюда, знаете ли, – сказал незнакомец, пуская своей варварской трубкой большие клубы дыма. – Я из Дальнии. Старый солдат. Когда Ингария нас побила, получил пособие да и слоняюсь по свету. Сами видите – здесь, в Ингарии, к моему мундиру до сих пор относятся с предубеждением.
Эти слова он произнёс прямо в лицо хозяйке, которая как раз вернулась с двумя кружками коричневатой пенной жидкости. Она не стала разговаривать с незнакомцем. Просто с размаху поставила перед ним одну кружку, а вторую учтиво и бережно подала Абдулле.
– Обед будет через полчасика, сударь, – сказала она и удалилась.
– Ваше здоровье, – сказал солдат, поднимая кружку. Он сделал большой глоток.
Абдулла был благодарен старому солдату. Теперь он знал, что находится в стране под названием Ингария. Поэтому он тоже сказал: «Ваше здоровье» – и с некоторым сомнением поднял свою кружку. Ему казалось, что жижу в кружку налили прямо из верблюжьего пузыря. Запах загадочного напитка лишь укрепил подобные подозрения. Попробовать жижу Абдуллу заставила только ужасная жажда. Он осторожно хлебнул. Что ж, мокро.
– Чудесно, правда?
– Весьма занятно, о капитан среди воинов, – отвечал Абдулла, стараясь не передёрнуться.
– Забавно, что вы назвали меня капитаном, – усмехнулся солдат. – Я, само собой, никакой не капитан. Выше капрала не дослужился. Хотя боёв повидал и, честно говоря, надеялся на повышение. Но тут нас одолел враг и ничего у меня не вышло. Страшная была битва, знаете ли. Нас захватили врасплох на марше. Никто не ожидал, что враг нагрянет так скоро. То есть, конечно, теперь‑то всё позади и после драки кулаками не машут, но должен прямо сказать – ингарийцы сражались нечестно. Нашли себе парочку кудесников, а те и приколдовали, чтобы они победили. А что простой солдат вроде меня может поделать против колдовства? Ничего. Хотите, нарисую план битвы?
Тут‑то Абдулла и понял, куда его завело коварство джинна. Этот человек, который должен был ему помочь, с полной очевидностью оказался чудовищным занудой.
– О преисполненный доблести стратег, военное искусство мне решительно незнакомо, – твёрдо сказал он.
– Не важно, – бодро ответил солдат. – Можете мне поверить, нас разгромили наголову. Мы побежали. Ингария нас завоевала. Всю страну покорила. Наше королевское семейство, да хранят его небеса, тоже бежало, так что на трон возвели брата ингарийского короля. Были разговоры о том, что можно всё это узаконить, если женить его на нашей принцессе Беатрис, но она сбежала вместе со всем семейством (долгой ей жизни!) – и её не нашли. Должен сказать, новый принц ничем не плох. Перед тем как распустить дальнийскую армию, всем раздал пособие. А хотите, расскажу, что я собираюсь сделать с моими денежками?
– Если вы и вправду желаете сообщить это мне, о храбрейший из ветеранов, – согласился Абдулла, подавляя зевок.
– Решил посмотреть Ингарию, – сообщил солдат. – Думал, дай‑ка погуляю по стране, которая нас победила. Пойму, на что она похожа, а потом и осяду где‑нибудь. Пособие‑то у меня ничего себе. Можно путешествовать сколько угодно, если осторожно себя вести.
– Мои поздравления, – сказал Абдулла.
– Половину вообще золотом выплатили, – сказал солдат.
– А как же, – сказал Абдулла.
Для него было большим облегчением то, что как раз в эту минуту появились посетители из местных жителей. По большей части это были земледельцы в перемазанных штанах до колен и чужеземных блузах, которые напомнили Абдулле его собственную ночную рубашку, а также в громадных грубых башмаках. Они были очень радостные, громко толковали о сенокосе – который, по их словам, продвигался просто лучше некуда – и колотили по столу, требуя пива. Хозяйке, а с ней и маленькому подмаргивающему хозяину приходилось неустанно бегать в дом и обратно с полными подносами, потому что с этого времени начали прибывать всё новые и новые посетители.
А солдат – Абдулла не знал, что и чувствовать по этому поводу – облегчение, досаду или веселье, – солдат внезапно потерял к Абдулле всякий интерес и пустился в серьёзные разговоры со вновь прибывшими. Судя по всему, им было с ним ничуть не скучно. И, судя по всему, их ничуть не волновало, что перед ними вражеский солдат. Один из них тут же принёс ему ещё пива. Чем больше народу подтягивалось к гостинице, тем большей популярностью пользовался солдат. Перед ним выстроились кружки с пивом. Вскоре для него заказали обед, а из окружавшей солдата толпы до Абдуллы доносились обрывки фраз наподобие: «Великая битва… Ваши колдуны дали им преимущество, вот глядите… наша кавалерия с левого фланга… отрезали наших на холме… инфантерии пришлось отступить… бежали как зайцы… не самые худшие… окружили и выплатили пособие…»
Между тем хозяйка принесла Абдулле дымящийся поднос и – без всяких просьб с его стороны – ещё пива. Абдулле по‑прежнему так хотелось пить, что он даже пиву был рад. А обед его просто‑таки потряс – он был не менее вкусным, чем яства Султана. Некоторое время Абдулла был так занят, что даже забыл о солдате. Бросив в его сторону следующий взгляд, он обнаружил, что солдат наклонился над собственной пустой тарелкой, голубые его глаза сияют искренним энтузиазмом и он рьяно двигает по столу кружки и миски, чтобы нагляднее показать зрителям, как именно происходила Битва за Дальнию.
Вскоре кружек, вилок и мисок солдату уже не хватало. Поскольку в роли короля Дальнии и его главнокомандующего он уже задействовал солонку и перечницу, для обозначения короля Ингарии, его брата и колдунов у него ничего не осталось. Тогда он полез в кармашек на поясе, вытащил две золотые монеты и горсточку серебряных и со звоном бросил их на стол, чтобы изображать короля Ингарии, его генералов и колдунов. Абдулла никак не мог избавиться от мысли, что это страшно глупый поступок. Два золотых вызвали уйму разговоров. Четверо юношей самого неотёсанного вида за ближайшим столом развернулись на скамейках и начали бурно интересоваться происходящим. Однако солдат был поглощён рассказом про битву и не обратил на них никакого внимания.
Наконец большая часть окружавшей солдата публики поднялась и отправилась обратно в поле. Солдат тоже поднялся, взвалил на плечи свой ранец, нахлобучил на голову грязную солдатскую шляпу, которая была засунута под крышку ранца, и спросил дорогу до ближайшего города. Пока все наперебой объясняли солдату, как туда пройти, Абдулла пытался подозвать хозяйку, чтобы расплатиться по счету. Она почему‑то не спешила. Когда она наконец вышла, солдат уже пропал из виду, свернув за поворот дороги. Абдулла ничуть об этом не жалел. Что бы там джинн ни думал касательно помощи, которую ему мог оказать этот человек, Абдулла чувствовал, что обойдётся и без неё. Он был рад, что они с Судьбой хоть в чём‑то сошлись.
Абдулла не стал совершать глупости, подобно солдату: он оплатил счёт самой маленькой серебряной монеткой. Даже она, судя по всему, была суммой для этих краёв солидной. Хозяйка унесла её в дом, чтобы разменять и дать сдачу. Пока Абдулла её дожидался, он волей‑неволей подслушал разговор четверых неотёсанных юношей. Беседа между ними состоялась краткая и примечательная.
– Если пробежать по старой конной тропе, – говорил один, – можно перехватить его в лесу на вершине холма.
– Можно спрятаться в кустах по обочинам, – добавил второй, – и напасть на него с двух сторон.
– Но делить денежки будем на четверых, – напомнил третий. – Золота у него больше, чем он показывал, зуб даю.
– Сначала надо его угрохать, – сказал четвёртый. – Не нужно, чтобы из‑за него пошли слухи.
Трое остальных сказали: «Точно!», «Точно» и «Уж точно», они поднялись и ушли, а хозяйка выбежала из дома и принесла Абдулле полную пригоршню медяков.
– Надеюсь, сударь, сдачу я сосчитала верно. Южное серебро бывает у нас редко, и мне пришлось спросить мужа, сколько стоит ваша монета. Он говорит, сотню наших медяков, а вы должны были пять, так что…
– Благодарю вас, о сливки среди стряпух и создательница бесподобного пива, – поспешно ответил Абдулла и вместо долгого задушевного разговора, на который хозяйка явно рассчитывала, вернул ей половину медяков. Оставив её в оцепенении, он со всех ног помчался догонять солдата. Пусть этот пустобрёх – отъявленный бездельник и чудовищный зануда, но это не значит, что он достоин того, чтобы на него напали в лесу и убили из‑за золота.

Глава десятая, 
повествующая о насилии и кровопролитии 

Абдулла обнаружил, что идти быстро у него не получается. В Ингарии ему было непривычно холодно, и от неподвижного сидения всё тело ужасно закоченело, а ноги ныли после того, как вчера пришлось шагать весь день напролёт. Потайной кармашек в левой туфле и вправду натёр ему на пятке очень серьёзный волдырь. Не успел Абдулла пройти и сотни ярдов, как захромал. Однако участь солдата заботила его настолько, что он упорно шагал вперёд со всей возможной скоростью. Он прохромал мимо горстки домиков с травяными крышами и вышел за околицу, где деревьев у дороги было поменьше. Там он увидел солдата – тот, не торопясь, брёл далеко впереди, направляясь туда, где дорога взбиралась на холм, покрытый густыми пышными деревьями, видимо обычными для этих краёв. Судя по всему, неотёсанные молодые люди устроили засаду именно там. Абдулла постарался хромать побыстрее. Из бутылки, болтавшейся у него на поясе, вырвался раздражённый синий дымок.
– Что, обязательно так меня трясти? – спросил он.
– Да, – пропыхтел Абдулла. – Тот человек, которого ты избрал, чтобы помочь мне, наоборот, нуждается в моей помощи.
– Гм! – ответил джинн. – Теперь я понимаю. У тебя неистребимо романтический взгляд на жизнь. Твоим следующим желанием окажутся сверкающие доспехи.
Солдат брёл очень медленно. Абдулла сократил расстояние между ними и вошёл в лесок почти сразу за солдатом. Однако дорога принялась петлять между деревьев, чтобы легче было взбираться на склон, поэтому Абдулла потерял солдата из виду, пока не прохромал за последний поворот и не обнаружил его всего в нескольких ярдах. Случилось так, что именно в этот миг негодяи решили напасть на свою жертву.
Двое выпрыгнули с одной стороны дороги прямо за спиной у солдата. Те двое, которые выпрыгнули с другой стороны, оказались прямо перед ним. Последовало несколько мгновений яростного сражения и сокрушительных ударов. Абдулла поспешил на помощь, однако поспешал он не торопясь, поскольку ещё ни разу в жизни никого не ударил.
Пока он приближался, произошли всевозможные чудеса. Два парня, зашедшие к солдату со спины, разлетелись в противоположные стороны – к разным обочинам дороги, где один из них врезался головой в дерево и больше никого не тревожил, а второй свернулся калачиком и замер. Один из тех двоих, которые выпрыгнули перед солдатом, почти сразу же получил весьма пикантное увечье и согнулся пополам, чтобы поразмыслить над ним. Второй, к понятному изумлению Абдуллы, взмыл в воздух и на какое‑то время повис, как тряпка, на ветке. С грохотом сверзившись оттуда, он уснул прямо на дороге.
Тут согнутый пополам разогнулся и пошёл на солдата с длинным узким ножом. Последовало противостояние один на один, сопровождавшееся глухим рыком, – причём Абдулла твёрдо верил, что закончится оно в пользу солдата. Ему как раз подумалось, что беспокоиться за этого солдата вовсе и не следовало, как вдруг свернувшийся калачиком развернулся и бросился солдату на спину с другим длинным узким ножом.
Абдулла быстро сделал именно то, что требовалось. Он шагнул вперёд и огрел молодого человека по голове бутылкой с джинном.
– УЙ! – завопил джинн.
А громила рухнул, словно вековой дуб.
Заслышав грохот, солдат обернулся, отвлёкшись от своих занятий, которые, по всей видимости, заключались в вязании затейливых узлов из другого молодого человека. Абдулла поспешно отступил. Ему не понравилась ни быстрота, с которой солдат обернулся, ни то, как он держал ладони – тесно сдвинув пальцы вместе, так что получилось два тупых, но смертоносных орудия.
– Я услышал, что они собирались убить вас, о несокрушимый воитель, – быстро объяснил Абдулла, – и поспешил предупредить вас или помочь.
Он увидел, как смотрят на него глаза солдата – очень синие, но вовсе уже не простодушные. По правде говоря, даже на занзибском Базаре такие глаза сочли бы проницательными. Они изучали Абдуллу со всех возможных точек зрения. К счастью, то, что они увидели, их, кажется, удовлетворило.
– Что ж, спасибо, – сказал тогда солдат и повернулся обратно – пнуть в голову того молодого человека, из которого он вязал узлы. Тот тоже замер, и победа стала окончательной.
– Быть может, – предположил Абдулла, – стоит сообщить об этом Страже?
– Чего ради? – отозвался солдат. Он нагнулся, и, к лёгкому удивлению Абдуллы, быстро и умело исследовал карманы молодого человека, которого только что пнул в голову. Итогом исследования стала внушительная горсть медяков, которые солдат с удовлетворённым видом сгрузил в собственный карман. – Нож‑то дрянцо, – заметил он, ломая клинок. – Раз уж вы здесь, обыщите‑ка того, которого стукнули, а я пока займусь теми двумя. Вид у вашего такой, что из него можно на целую серебряную монету натрясти.
– Вы хотите сказать, – с сомнением спросил Абдулла, – что обычаи этой страны позволяют грабить грабителей?
– Никогда не слыхал о таком обычае, – спокойно ответил солдат, – но всё равно именно это я и собирался сделать. А то зачем же, вы думаете, я так старательно сверкал золотишком в той харчевне? Всегда найдётся пара‑тройка гадёнышей, которые считают, что старого дурня‑солдата можно и тряхнуть. И почти у всех при себе есть денежки.
Он перешёл дорогу и стал обыскивать того молодого человека, который свалился с дерева. Помедлив, Абдулла нагнулся и приступил к своим неприятным обязанностям – стал обшаривать карманы того, которого уложил бутылкой. Своё мнение о солдате он снова пересмотрел. Как бы то ни было, человека, способного уверенно отразить нападение четырёх громил разом, стоит числить в друзьях, а не во врагах. А в карманах бесчувственного юноши действительно нашлись целых три серебряные монеты. Нож у него тоже был. Абдулла попытался сломать клинок, как это сделал солдат с другим ножом.
– Да нет, – поморщился солдат. – Это хороший нож. На него можно положиться.
– Опыта у меня, по правде говоря, нет вовсе, – сказал Абдулла. – Я человек мирный.
– Тогда в Ингарии вы далеко не уйдёте, – заметил солдат. – Держите нож при себе и хоть мясо им нарезайте, если вам так больше нравится. У меня в ранце шесть ножей получше этого – все у разных негодяев отобрал. Да и серебро тоже оставьте себе, хотя, судя по тому, что вам было совершенно неинтересно, когда я похвалялся золотишком, с деньгами у вас всё в порядке, так?
Человек этот поистине проницателен и наблюдателен, подумал Абдулла, засовывая серебро в карман.
– Я не настолько обеспечен, чтобы пренебрегать доходами, – благоразумно сказал он. Затем, чувствуя, что начинает входить в курс дела, он расшнуровал башмаки молодого человека, забрал шнурки и покрепче привязал ими к поясу бутылку с джинном. В это время молодой человек пошевелился и застонал.
– Очухивается, – обернулся солдат. – Пора нам идти. Когда они соберутся с мыслями, то переврут всё так, словно это мы на них напали. А поскольку это их деревня, а мы с вами оба чужестранцы, поверят им, а не нам. Я собираюсь срезать напрямик через холмы. Послушайте моего совета, делайте как я.
– О учтивейший из бойцов, я почту за честь, если мне будет позволено сопровождать вас, – отвечал Абдулла.
– Да пожалуйста, – пожал плечами солдат. – И то развлечение – заполучить попутчика, которому не надо врать. – Он поднял с земли ранец и шляпу – судя по всему, у него достало времени на то, чтобы перед схваткой аккуратно сложить имущество под деревом, – и двинулся в лес.
Некоторое время они упорно пробирались между деревьями. При взгляде на солдата Абдулла казался сам себе удручающе хилым. Солдат шагал легко и быстро, словно шёл под горку. Абдулла хромал следом. Левая пятка у него была стёрта в кровь.
Наконец солдат остановился на проплешине и подождал его.
– Вам что, трёт этот фасонистый башмак? – спросил он. – Присядьте на камень, разуйтесь. – При этих словах он расстегнул ранец. – У меня тут презабавная аптечка, – похвастался он. – Наверное, на поле битвы нашли. Ко мне‑то она ещё в Дальнии попала.
Абдулла сел и стащил с ноги туфлю. Облегчение, которое он при этом испытал, испарилось, стоило ему посмотреть на пятку. Она действительно была стёрта в кровь. Солдат что‑то пробормотал и наложил на неё какую‑то белую тряпочку, которая тут же сама и прилипла – её даже прибинтовывать не пришлось. Абдулла охнул. И тут от тряпочки стала распространяться блаженная прохлада.
– Не колдовство ли это? – спросил Абдулла.
– Может быть, – согласился солдат. – Эти ингарийские колдуны, думаю, всю армию снабдили такими наборами. Надевайте башмак. Теперь вы сможете идти. Нам надо оказаться подальше, пока папаши этих мальчишек не оседлали коней, чтобы нас искать.
Абдулла с опаской сунул ногу в туфлю. Нет, эта тряпочка наверняка волшебная. Пятка была как новенькая. Теперь Абдулла шагал почти вровень с солдатом – и очень кстати, потому что солдат шёл себе и шёл вперёд и вверх, пока Абдулле не показалось, что они протопали никак не меньше, чем сам он вчера в пустыне. Время от времени Абдулла не выдерживал и оборачивался – не скачут ли за ними всадники. Он твердил себе, что они будут на конях, а не на верблюдах и что это вносит в его жизнь разнообразие, однако было бы куда лучше, если бы для этого самого разнообразия его никто не преследовал. Задумавшись об этом, Абдулла обнаружил, что даже на Базаре родичи первой жены его отца тоже преследовали его с тех самых пор, когда отец умер. Абдулле даже стало досадно, что раньше он этого не понимал.
Тем временем они забрались так высоко, что лес сменился жёстким кустарником и скалами. Когда наступил вечер, кругом остались только скалы, – путники были почти у вершины горной гряды, где к уступам льнули лишь редкие пахучие кустики. Опять что‑то вроде пустыни, думал Абдулла, пока солдат вёл его по узкому ущелью между высоких скал. Было совсем не похоже, что в подобных местах можно раздобыть себе ужин.
По пути через ущелье солдат вдруг остановился и снял с плеча ранец.
– Присмотрите‑ка за ним, – попросил он. – С этой стороны в утёсе вроде бы виднеется пещера. Подтянусь‑ка я и посмотрю, хорошее ли это место для ночлега.
Когда Абдулла устало поднял глаза, то увидел, что над головами у них действительно виднелась дыра. Представить себе, будто там можно спать, Абдулла не мог. В дыре наверняка было холодно и жёстко. Хотя и то лучше, чем лечь прямо на камни под открытым небом, решил он, печально глядя, как солдат легко подтягивается и суёт голову в дыру.
Раздался визг – так могло бы визжать свихнувшееся железное колесо.
Абдулла увидел, как солдат отшатнулся от пещеры, закрыв лицо рукой, и едва не рухнул на камни спиной. Однако ему удалось вывернуться и съехать на тропу в сопровождении целой лавины мелких камешков.
– Там какой‑то дикий зверь! – просипел он. – Пошли дальше.
Из восьми длинных царапин вовсю сочилась кровь. Четыре царапины начинались у солдата на лбу, пересекали бровь и продолжались на щеке до самого подбородка. Ещё четыре шли по руке от запястья до локтя. Рукав был разодран. Судя по всему, солдат едва успел закрыть рукой глаз, а то мог бы его и лишиться. Он был так ошарашен, что Абдулле пришлось подобрать с земли ранец и шляпу и повести своего спутника дальше по ущелью, что он и сделал – и сделал весьма поспешно. Абдулле вовсе не хотелось нарваться на дикого зверя, который сумел сотворить такое с этим солдатом.
Через сотню ярдов ущелье кончилось. И кончилось оно превосходным местом для ночёвки. Путники оказались по ту сторону гор, перед ними открывался великолепный вид на тамошние земли – золотые и зелёные, мглистые в лучах заходящего солнца. Ущелье упиралось в обширную скалистую площадку, переходившую в подобие пещеры, так как над наклонным полом нависали скалы. К тому же по камням стекала, журча, вода из крошечного источника.
Хотя всё складывалось как нельзя лучше, Абдулле вовсе не нравилась мысль о ночлеге поблизости от того дикого зверя. Однако солдат настоял на своём. Царапины у него болели. Он бросился на покатый скальный пол и вытащил из колдовской аптечки какой‑то бальзам.
– Разведите костёр, – велел он, смазывая снадобьем раны. – Дикие звери боятся огня.
Абдулла покорился и, побродив вокруг, собрал пахучих веток на растопку. На скалах наверху когда‑то гнездился орёл или другая большая птица. Старое гнездо Абдулла превратил в несколько охапок сухой травы и гору сучьев, так что дров у них оказалось предостаточно. Когда солдат закончил умащаться бальзамом, он вынул коробочку с трутом и разжёг на покатом полу костерок. Пламя превесело прыгало и потрескивало. Дымок, запах которого напомнил Абдулле благовония из его палатки, поплыл к самому краю площадки и смешался с предвестниками чудесного заката. Абдулле подумалось, что, если костру и впрямь удалось отпугнуть того пещерного зверя, дела обстоят почти что замечательно. К сожалению, почти что, поскольку на много миль окрест нет ни крошки съестного. Абдулла вздохнул.
Солдат вытащил из ранца металлическую банку.
– Будьте добры, налейте сюда воды, – сказал он, не сводя глаз с прицепленной к поясу Абдуллы бутылки с джинном. – Если, конечно, у вас в бутылочке не припасено чего покрепче.
– Увы, нет, – отвечал Абдулла. – Это реликвия, редкое матовое стекло из Сингиспата. Я ношу её с собой из сентиментальных побуждений. – Он вовсе не собирался сообщать о джинне человеку столь нечестному, как этот солдат.
– Жалко, – заметил солдат. – Тогда принесите водички, и я сготовлю нам ужин.
Теперь всё стало почти совсем замечательно. Абдулла с радостью запрыгал к источнику. Когда он вернулся, оказалось, что солдат достал кастрюльку и высыпает в неё сушёное мясо и фасоль из пакетов. Добавив в кастрюльку воды и каких‑то загадочных кубиков, он пристроил её над костром кипятиться. За поразительно короткое время смесь превратилась в густое жаркое. И дивно запахла.
– Тоже колдовство? – спросил Абдулла, когда солдат вывалил половину жаркого в оловянную миску и протянул миску ему.
– Скорее всего, – кивнул солдат. – Я это подобрал на поле битвы.
Остаток жаркого он забрал себе прямо в кастрюльке и извлёк откуда‑то пару ложек. Путники устроились есть, дружелюбно поглядывая друг на друга, костерок между ними потрескивал, небо понемногу становилось розовым, багряным и золотым, а поля внизу поголубели.
Абдулла решил, что он подсчитывает золото, которое получит с жителей этих земель. Его изрядно удивило, когда солдат сказал:
– Всегда любил разбивать лагерь под вечер. Только поглядите, какой закат. Потрясающе!
Было действительно потрясающе. Набежавшие с юга облака протянулись по небу, словно рубиновая горная гряда. Абдулла глядел, как вспыхнула винно‑красным часть лиловых гор, как поднялся из ущелья оранжевый дым, словно из жерла вулкана, как разлилось за горами тихое розовое озеро. А вдали на фоне безбрежной глубины сине‑золотого неба‑моря проплывали острова, рифы, бухты и мысы. Словно бы они смотрели с побережья небес или из тех краёв, которые обращены на запад.
– А вон то облако – правда, оно совсем как замок? – показал солдат.
И правда, облако было совсем как замок. Замок высился на скале над небесной лагуной – диво дивное из стройных золотых, рубиновых и тёмно‑синих башен. Золотое солнце проблескивало сквозь самую высокую башню и получалось окно. Это мучительно напомнило Абдулле то облачко, которое он видел над дворцом Султана, когда его волокли в темницу. Хотя вид у облака был совсем другой, горести и печали вернулись к Абдулле с такой силой, что он воскликнул:
– О Цветок‑в‑Ночи, где же ты?

Глава одиннадцатая, 
в которой дикий зверь заставляет Абдуллу израсходовать желание 

Солдат повернул голову и уставился на Абдуллу:
– Как это понимать?
– Никак, – отвечал Абдулла. – Я хотел лишь выразить, что жизнь моя полна разочарований.
– Расскажите, – предложил солдат. – Облегчите душу. Я же вам, в конце концов, о себе рассказал.
– Вы мне не поверите, – возразил Абдулла. – Мои горести даже горше ваших, о премудрый пехотинец.
– А вы попробуйте, вдруг поверю, – отозвался солдат.
Оказалось, что рассказывать довольно просто, – этому помог и закат, и печали, которые он пробудил в Абдулле. Так что пока замок неспешно расплывался, превращаясь в дюны на берегу небесной лагуны, а закат медленно превращался в лиловое, а затем и коричневое зарево, а потом и вовсе в три тёмно‑красные полосы, похожие на заживающие царапины на лице солдата, Абдулла поведал спутнику свою историю. Или по крайней мере её суть. Разумеется, он не распространялся о материях настолько личных, как мечты или тот печальный оборот, который они приняли, начав в последнее время сбываться, – и тщательно обошёл все намёки на джинна. Он не мог поручиться, что солдат не исчезнет ночью, прихватив его бутылку, а в редактировании сюжета ему очень помогала мысль о том, что солдат тоже наверняка не рассказал о себе всей правды. Пересказать финал истории, удалив из неё джинна, было особенно трудно, однако Абдулла сумел справиться и с этой задачей. Он постарался, чтобы у слушателя сложилось впечатление, будто избавиться от оков и сбежать от разбойников Абдулле удалось исключительно усилием воли и будто всю дорогу на север, в Ингарию, он прошёл пешком.
– Хм, – сказал солдат, когда Абдулла закончил свой рассказ. Он задумчиво подбросил в костёр, чьё пламя стало теперь единственным источником света, ещё несколько пахучих веток. – Ну и жизнь. Однако, если судьба распорядилась так, чтобы вы женились на принцессе, это, признаться, должно воодушевлять. Я и сам всегда представлял себе, что вот найду милую смирную принцессу с клочком королевства и добрым нравом… Честно говоря, есть у меня такая мечта.
Абдуллу внезапно озарила блестящая мысль.
– А почему бы и нет, – негромко заметил он. – В день, когда я вас повстречал, мне был сон – видение, – в котором ко мне снизошёл дымный ангел цвета лаванды и указал мне на вас, о проницательнейший из паладинов, – вы спали на скамье у гостиницы. Он сказал, что в вашей власти помочь мне разыскать Цветок‑в‑Ночи. А если у вас это получится, поведал мне ангел, то в награду вы и сами тоже женитесь на другой принцессе. – Абдулла уговаривал себя, что эти слова вполне могут – или могли бы – оказаться совершеннейшей правдой. Понадобится только завтра сообщить джинну соответствующее желание. То есть послезавтра, напомнил он себе, – ведь джинн заставил его истратить завтрашнее желание сегодня утром. – Так вы мне поможете? – спросил он, встревоженно глядя в освещённое пламенем лицо солдата. – За такую щедрую награду.
Солдат особого рвения не проявил, но и не испугался. Он взвесил все обстоятельства.
– Не совсем понимаю, чем я тут могу помочь, – сказал он наконец. – Начнём с того, что я не специалист по джиннам. У нас на севере они, по‑моему, не водятся. Надо бы спросить у кого‑нибудь из этих проклятых ингарийских колдунов, что джинны делают с принцессами, когда их похищают. Колдуны‑то знают. Могу помочь вам выбить из них эти сведения, если хотите. С превеликим удовольствием. А что до принцесс – так они, знаете ли, на дороге не валяются. Ближайшая скорее всего – дочка ингарийского короля и живёт далеко, в Кингсбери. Если этот ваш дымный приятель‑ангел имел в виду именно её, тогда нам с вами стоит спуститься в долину и поглядеть, что будет. Ручные королевские колдуны по большей части тоже живут в тех краях, по крайней мере, мне так говорили, так что маршрут самый подходящий. Как вам такая мысль?
– Превосходно, о мой неустрашимый наперсник! – отвечал Абдулла.
– Ну так договорились. Только запомните, я ничего не обещал, – заключил солдат. Он вытащил из ранца два одеяла и предложил подбросить дров в костёр и устроиться спать.
Абдулла отцепил с пояса бутылку с джинном и бережно поставил её на гладкий камень поближе к себе и подальше от солдата. Затем он завернулся в одеяло и погрузился – нет, не в сон, а скорее в беспокойную дремоту. Скала была жёсткая. И хотя холод не шёл ни в какое сравнение с тем, что Абдулле пришлось вытерпеть накануне ночью в пустыне, от ингарийской сырости дрожать пришлось не меньше. К тому же стоило ему закрыть глаза, как выяснилось, что дикий зверь из пещеры в ущелье не даёт ему покоя. Абдулле так и виделось, как он рыщет вокруг их лагеря. Несколько раз он открывал глаза, и ему представлялось, будто за границей света от костра что‑то движется. Каждый раз он садился и подбрасывал в костёр сучьев, после чего огонь вспыхивал и становилось видно, что там ничего нет. Заснуть как следует Абдулле удалось не скоро. Когда же он уснул, ему приснился ужасный сон.
Ему приснилось, что примерно на рассвете прилетел джинн и уселся ему на грудь. Он открыл глаза, чтобы прогнать его, и обнаружил, что никакой это не джинн, а тот зверь из пещеры. Двумя огромными передними лапами тварь встала ему на грудь и глядела ему в лицо глазами, которые казались голубоватыми светильниками на фоне чёрного бархата её шерсти. Насколько Абдулла мог судить, это был демон в облике большой пантеры.
Абдулла с воплем сел.
Естественно, никакого зверя рядом не было. Занималась заря. Среди всеобщей серости костёр казался вишневым пятном, а солдат – тёмно‑серым холмиком, тихонько похрапывающим по ту сторону костра. Видневшаяся за ним земля внизу была вся белая от тумана. Абдулла устало подбросил в костёр ещё веток и снова уснул.
Разбудил его штормовой рёв джинна.
– Прогоните её! Уберите её отсюда!
Абдулла вскочил. Солдат вскочил. Уже давно рассвело. Ошибиться в том, что они оба увидели, было невозможно. У бутылки с джинном, совсем рядом с изголовьем Абдуллы, увивалась небольшая чёрная кошка. Кошка была то ли отменно любопытная, то ли просто решила, будто в бутылке какая‑то еда, поскольку нежно, но плотно прижала нос к горлышку бутылки. Джинн просачивался мимо аккуратной чёрной головки в виде десяти‑двенадцати разрозненных струек синего дыма, и эти струйки превращались то в руки, то в лица, то обратно в дым.
– Помогите! – вопили струйки лиц хором. – Она хочет меня съесть или что похуже!
Кошка не обращала на джинна ни малейшего внимания. Она продолжала вести себя так, словно из бутылки доносился донельзя соблазнительный запах.
В Занзибе кошек терпеть не могут. Слава у них немногим лучше, чем у крыс и мышей, которыми они питаются. Подойдёт к тебе кошка – пни её, а котят следует по возможности топить. Соответственным образом и Абдулла побежал к кошке, на бегу примериваясь её пнуть.
– Кыш! – кричал он. – Брысь!
Кошка отпрыгнула. Ей как‑то удалось увернуться от занесённой ноги Абдуллы и удрать на вершину скалы, нависавшей над площадкой, а оттуда она грозно глядела на Абдуллу и шипела. Значит, не глухая, подумал Абдулла, посмотрев ей в глаза. Глаза были голубоватые. Так это она ночью сидела у него на груди! Он подобрал камень и занёс руку, чтобы его швырнуть.
– Не смейте! – рявкнул солдат. – Бедная киска!
Кошка не стала ждать, когда Абдулла бросит камень. Она метнулась в сторону и исчезла из виду.
– Это животное ничуть не бедное, – возразил Абдулла. – Неужели сердобольный стрелок не понимает, что жуткая тварь вчера вечером едва не выцарапала ему глаз?
– Понимаю, – нежно ответил солдат. – Защищалась, бедняжечка. А что, у вас в бутылке джинн, да? Это он – ваш дымный синий приятель?
Один путешественник, предлагавший ковёр на продажу, как‑то рассказал Абдулле, что большинство северян почему‑то невероятно сентиментальны, когда дело касается животных. Абдулла пожал плечами, с кислым видом повернулся к бутылке и оказалось, что джинн юркнул в неё, не сказав ни слова благодарности. Только этого не хватало! Теперь придётся стеречь бутылку пуще зеницы ока.
– Да, – сознался он.
– А я так и думал, – заявил солдат. – Слышал я про джиннов. Только поглядите, а? – Он нагнулся и очень‑очень бережно поднял шляпу, и на лице его появилась странная, ласковая улыбка.
Этим утром с солдатом определённо что‑то стряслось – словно за ночь мозги у него размягчились. Абдулле подумалось, что дело, наверное, в царапинах, хотя они уже почти исчезли. Он в тревоге поспешил к солдату. Кошка немедленно объявилась на вершине скалы и принялась издавать железный колёсный скрежет, каждым изгибом небольшого чёрного тела выражая гнев и страх. Абдулла не обратил на неё внимания и поглядел в шляпу. Из её сального нутра на него глянула пара круглых голубых глаз. Маленькая розовая пасть сердито зашипела, и на поля, размахивая для равновесия хвостиком‑морковкой, выполз крошечный чёрный котёнок.
– Ну разве не прелесть? – влюблённо пролепетал солдат.
Абдулла поглядел на вопящую на скале кошку. Он замер, а потом бросил на неё ещё один осторожный взгляд. Зверюга стала просто огромная. На скале высилась громадная чёрная пантера, скаля на него мощные белые клыки.
– О мой смелый спутник, эти животные наверняка принадлежат какой‑нибудь ведьме, – дрожащим голосом проговорил он.
– Если и так, значит, ведьма умерла или случилось ещё что‑то, – сказал солдат. – Вы же видели, они живут сами по себе в пещере. Киске‑маме пришлось ночью тащить котёночка в зубах всю дорогу сюда. Вот ведь чудо, а? Как будто бы знала, что мы ей поможем! – Он поднял глаза на громадную тварь, рычащую на скале, и словно бы и не заметил, какого она размера. – Спускайся, лапочка! – сладко пропел он. – Ты же знаешь, мы ни тебе, ни твоему котёночку ничего не сделаем!
Зверюга‑мать спрыгнула со скалы. Абдулла сдавленно охнул, пригнулся и тяжко осел наземь. Громадная чёрная туша пролетела у него над головой – и тут, к его изумлению, солдат принялся хохотать. Абдулла возмущённо поднял голову и увидел, что тварь снова стала небольшой чёрной кошкой, которая нежно‑пренежно топталась на широком плече солдата и тёрлась о его щёку.
– Ты просто чудо, крошка Полночь! – смеялся солдат. – Сразу поняла, что ради тебя я не брошу в беде твоего Шустрика‑Быстрика! Правда? Пра‑а‑авда… Размурлыкалась…
Абдулла с презрением поднялся и отвратил взор от этого пиршества любви. Кастрюльку за ночь тщательно вылизали. Оловянную миску прямо‑таки отполировали. Абдулла пошёл и сердито вымыл посуду в ручье, надеясь, что солдат скоро забудет об этих опасных колдовских тварях и начнёт думать о завтраке.
Однако когда солдат наконец положил шляпу и заботливо ссадил мамашу‑кошку с плеча, задумался он в первую очередь о завтраке для кошек.
– Им надо молока, – заявил он, – и хорошую миску свежей рыбки. Скажите этому вашему джинну, пусть принесёт.
Из горлышка бутылки взметнулась струя лиловато‑синего дыма и сгустилась в раздражённое лицо джинна.
– Нет уж! – воскликнул джинн. – Моё правило – одно желание в день, а сегодняшнее уже израсходовано вчера. Пойдите половите рыбу в ручье.
Солдат яростно двинулся на джинна.
– Так высоко в горах никакая рыба не водится, – сказал он. – Крошка Полночь умирает от голода, а ведь ей ещё котёночка кормить!
– Тем хуже! – возразил джинн. – И не надо грозить мне, солдат. Кое‑кому случалось превращаться в жаб и за меньшие провинности.
Солдат был человеком безусловно храбрым – или, подумалось Абдулле, безусловно глупым.
– Только попробуй, и я разобью твою бутылку – в любом обличье! – рявкнул он. – Я же не для себя  прошу!
– Предпочитаю эгоистов, – возразил джинн. – Так что, ты правда хочешь стать жабой?
Из бутылки вырвалось ещё несколько клубов дыма, из них вылепились руки и принялись делать пассы, которые Абдулла, к своему ужасу, узнал.
– Нет‑нет, молю тебя, остановись, о диамант среди духов! – поспешно сказал он. – Пусть его, солдата; а тебя я прошу снизойти и в виде великой любезности исполнить с опережением на день ещё одно моё желание – чтобы мы накормили этих зверей.
– Тебе тоже неймётся стать жабой? – уточнил джинн.
– Если в пророчестве сказано, что Цветок‑в‑Ночи выйдет замуж за жабу, сделай меня жабой, – благочестиво ответил Абдулла, – только сначала, о великий джинн, принеси молока и рыбы.
Джинн недовольно крутанулся:
– Чтоб оно провалилось, это пророчество! Ничего не могу с ним поделать. Ладно. Исполню я твоё желание, но за это меня оставят в покое на ближайшие два дня.
Абдулла вздохнул. Чудовищное расточительство.
– Хорошо.
На скалу у его ног со звоном приземлились крынка молока и овальное блюдо с целым лососем. Джинн наградил Абдуллу взглядом, полным глубочайшего презрения, и втянулся в бутылку.
– Отличная работа! – похвалил солдат и принялся с большой помпой крошить ломтики лососины в молоко, проверяя, чтобы в них не было косточек и киска бы не подавилась.
Абдулла обратил внимание на то, что всё это время кошка мирно лежала в шляпе, вылизывая котёнка. Она словно бы и не заметила, что поблизости находится джинн. Однако лосося она заметила. Стоило солдату начать свою стряпню, как она бросила котёнка и стала увиваться вокруг своего благодетеля – тонкая, нетерпеливая, мяукающая.
– Сейчас, сейчас, моё чёрное сокровище! – журчал солдат.
Абдулле осталось только предположить, что волшебство кошки и волшебство джинна оказались столь различными, что друг друга они не чувствовали. В сложившейся ситуации для него была одна радость – лосося и молока явно хватало и на людей тоже. Пока кошка изящно насыщалась, а её котёнок лакал, чихал и всячески старался не уронить звания новичка, булькая молоком с лососёвым духом, солдат с Абдуллой устроили себе настоящий пир из молочной каши и жареного лососёвого филе.
После подобного завтрака Абдулла стал добрее к миру. Он сказал себе, что лучшего спутника, чем этот солдат, джинн ему приискать не мог. Да и джинн был вполне ничего себе. К тому же, Абдулла не сомневался, что совсем скоро увидится с Цветком‑в‑Ночи. Он как раз дошёл до мысли о том, что и Султан, и Кабул Акба, в сущности, не такие уж плохие ребята, когда обнаружил, к собственной ярости, что солдат намерен прихватить кошку и котёнка с собой в Кингсбери!
– Однако, о благонамереннейший из бомбардиров и дальновиднейший из драгун, что же станется с вашими планами касательно сбора пособия с местного населения? – запротестовал он. – Нельзя же грабить награбленное с котёнком в шляпе!
– Но ведь вы пообещали мне принцессу, так что теперь мне нет нужды в подобных занятиях, – невозмутимо ответил солдат. – А оставить Полночь и Шустрика‑Быстрика голодать на этой горе просто невозможно. Это жестоко!
Абдулла понял, что проиграл. Он кисло привязал бутылку с джинном к поясу и зарёкся обещать что‑либо солдату. Солдат застегнул свой ранец, разбросал костёр и бережно поднял шляпу с котёнком. Он начал спускаться по склону вдоль ручейка, свистнув Полуночи, словно она была собакой.
Однако у Полуночи были другие планы. Когда Абдулла зашагал вслед за солдатом, она преградила ему путь, злобно глядя ему в глаза снизу вверх. Абдулла решил не обращать на неё внимания и попытался её обойти. И тут же зверюга снова стала огромной. Перед Абдуллой стояла чёрная пантера, больше прежнего, если это вообще было возможно, и рычала. Он остановился, попросту перепугавшись. И зверюга прыгнула на него. Абдулле сделалось так страшно, что он даже не вскрикнул. Он просто закрыл глаза и стал ждать, когда ему перегрызут горло. Какая тут Судьба, какие пророчества!
Вместо этого по его горлу нежно провели чем‑то мягоньким. Маленькие крепкие лапки ступили ему на плечо, а вторая пара таких же лапок упёрлась в грудь. Абдулла открыл глаза и обнаружил, что Полночь снова стала кошачьего размера и вцепилась ему в куртку. Сине‑зелёные глаза глядели ему в лицо, яснее ясного говоря: «Будешь меня нести. А то как бы чего не вышло».
– Хорошо, о коварное котообразное, – покорился Абдулла. – Только, пожалуйста, постарайся не драть когтями вышивку. Некогда это был мой лучший наряд. И прошу, помни, что я несу тебя вопреки своим убеждениям. Я не люблю кошек.
Полночь преспокойно взобралась Абдулле на плечо, где и уселась, грациозно балансируя, пока Абдулла брёл, оскальзываясь, по склону горы – до самого заката.

Глава двенадцатая, 
в которой Абдуллу и солдата настигает рука Закона 

К вечеру Абдулла почти что привык к Полуночи. Пахло от неё, в отличие от Джамалова пса, сплошной чистотой, к тому же она явно была превосходной матерью. Слезала с Абдуллы она исключительно для того, чтобы покормить котёнка. Абдулла даже подумал, что, если бы не досадное обыкновение пугать его огромными размерами всякий раз, когда он ей чем‑то не угождал, со временем он бы и вовсе приучился терпеть её общество. И он был вынужден признать, что котёнок у неё просто очаровательный. Шустрик‑Быстрик играл кончиком солдатовой косички, а когда они сделали привал на обед, пытался охотиться на бабочек – очень неуклюже.
Остаток дня он провёл за пазухой солдатского мундира, пристально вглядываясь в траву, деревья и обрамлённые вереском водопады, которые встречались им на пути к равнине.
Однако Абдуллу привёл в страшное раздражение весь тот шум, который солдат поднял по поводу своих новоприобретённых друзей, когда они остановились на ночлег. Переночевать они решили на постоялом дворе, на который наткнулись в первой же долине, и солдат твёрдо решил, что у его кисок должно быть всё самое лучшее.
Хозяин постоялого двора и его жена разделяли мнение Абдуллы. Это были грубые люди, к тому же крайне раздосадованные произошедшей тем утром непостижимой пропажей крынки молока и целого лосося. С выражением сурового осуждения на лицах они сновали туда‑сюда, разыскивая для начала корзинку подходящей формы и подушку, чтобы положить на дно. Они мрачно вбегали со сливками, куриными потрошками и рыбой. Они недовольно выдавали гостям какие‑то травы, которые, как заявил солдат, предупреждают раздражение в ушках. Они свирепо посылали за другими травами, которые были призваны выгнать у кисок глистов. Однако они с решительным скептицизмом отнеслись к требованию согреть воды для купания только потому, что солдату пригрезилось, будто Шустрик‑Быстрик подхватил блоху. Абдулла понял, что пора вести переговоры.
– О князь и княгиня постоялых дворов, – сказал он. – Смиритесь с эксцентричностью моего превосходного спутника. Говоря о купании, он, конечно, имеет в виду ванну для себя и для меня. Оба мы устали, запылились в пути и будем рады чистой горячей воде, за которую, разумеется, доплатим, сколько положено.
– Что? Я? Купаться? – поразился солдат, когда хозяин постоялого двора и его жена затопали прочь, чтобы поставить кипятиться огромные чайники.
– Да. Вы. – отрезал Абдулла. – Иначе с нынешнего вечера я решительно рву отношения и с вами, и с вашими кошками. Пёс моего занзибского друга Джамала обладает едва ли более пронзительным ароматом, нежели вы, о немытый воитель, а Шустрик‑Быстрик, невзирая на блох, куда как чище.
– Но если вы нас бросите, как же быть с моей принцессой и вашей дочкой Султана? – спросил солдат.
– Придётся что‑нибудь придумать, – отвечал Абдулла. – Однако я предпочёл бы, чтобы вы приняли ванну – если хотите, возьмите с собой Шустрика‑Быстрика. Именно для этого я и попросил нагреть воды.
– Ванны истощают силы, – неуверенно возразил солдат. – Но мне кажется, что заодно можно будет искупать и Полночь.
– Если вам угодно, можете намылиться ими обоими, будто губками, о поглупевший от любви пехотинец, – отвечал Абдулла и отправился наслаждаться собственной ванной.
В Занзибе принято часто купаться, потому что климат там очень жаркий. Абдулла привык посещать общественные бани не реже чем через день, теперь ему этого не хватало. Даже Джамал – и тот ходил в баню раз в неделю, и молва гласила, будто он берёт с собою в бассейн и пса.
Абдулла рассудил, что, когда горячая вода успокоит солдата, кошки будут кружить ему голову не больше, чем пёс – Джамалу. Он надеялся, что Джамалу и его псу удалось спастись и что если это так, то сейчас им не приходится терпеть тяготы пустыни.
Судя по всему, силы солдата от ванны не истощились, хотя коричневый оттенок его кожи заметно посветлел. Похоже, Полночь сбежала, едва завидев воду, однако, по утверждению солдата, Шустрику‑Быстрику пришлась по нраву каждая минута.
– Он играл с мыльными пузыриками! – самозабвенно восклицал солдат.
– Надеюсь, ты заслуживаешь всех этих забот, – сказал Абдулла Полуночи, когда она уселась на его кровати, аккуратно умываясь после цыплёнка в сливках. Полночь обернулась и наградила его презрительным круглоглазым взглядом – ещё бы она этого не заслуживала! – а затем вернулась к мытью ушей.
Счёт на следующее утро был чудовищный. Доплачивать пришлось в основном за воду, однако суммы за подушки, корзинки и травы тоже бросались в глаза. Абдулла, содрогнувшись, расплатился и встревоженно поинтересовался, далеко ли до Кингсбери.
Шесть дней, был ответ, если идти пешком.
Шесть дней!  Абдулла едва не застонал. Шесть дней подобных расходов – и когда он найдёт Цветок‑в‑Ночи, то сможет себе позволить держать её разве что в кромешной нищете. А ещё придётся целых шесть дней терпеть всю эту канитель, которую солдат развёл вокруг кошек, и лишь тогда у них появится возможность изловить колдуна и только приступить  к поискам. Ну уж нет, подумал Абдулла. Следующим желанием, с которым он обратится к джинну, будет просьба переправить их всех в Кингсбери. Это означает, что страдать придётся всего лишь два дня.
Успокоенный этой мыслью, Абдулла зашагал по дороге. Полночь мирно ехала у него на плече, а бутылка с джинном болталась на боку. Солнце сияло. После пустыни глядеть на зелёные поля было одно удовольствие.
Абдулле начали нравиться даже домишки под травяными крышами. У них были восхитительные, несколько беспорядочные садики, а многие крылечки увивали розы и другие цветы. Солдат объяснил, что травяные крыши тут в обычае. Их называют соломенными, и, как утверждал солдат, они отлично защищают от дождя, хотя Абдулле верилось в это с трудом.
Вскоре Абдулла погрузился в очередную мечту – о том, как они с Цветком‑в‑Ночи живут в домике под соломенной крышей и с крылечком, увитым розами. Абдулла собирался разбить для любимой дивный сад на зависть всем соседям. Он уже начал планировать этот сад.
К несчастью, его мечты прервало то обстоятельство, что ближе к полудню начал моросить дождик. Полуночи это совсем не понравилось. Она принялась громко жаловаться прямо Абдулле в ухо.
– Пустите её под куртку, – велел солдат.
– Кто угодно, только не я, о обожатель животных, – отвечал Абдулла. – Она любит меня не сильнее, чем я – её. И она, несомненно, воспользуется случаем пропахать у меня в груди борозды.
Солдат вручил Абдулле шляпу с Шустриком‑Быстриком, тщательно прикрытую грязноватым платком, и запрятал Полночь под свою куртку. Они прошли с полмили. К этому времени дождь полил вовсю.
Джинн вывесил из горлышка бутылки длинный клочковатый язык синего дыма:
– Послушай, сделай что‑нибудь со всей этой водой, которая на меня льётся!
Шустрик‑Быстрик во всю мощь своего писклявого голоска заявлял примерно то же самое. Абдулла отводил с глаз мокрые волосы, чувствуя, что мало‑помалу доходит до предела.
– Надо где‑то укрыться, – сказал солдат.
К счастью, за вторым поворотом оказалась гостиница. Путники с радостью ринулись в залу, где Абдулла был счастлив обнаружить, что соломенные крыши и вправду прекрасно защищают от дождя.
Тут солдат принялся за своё – Абдулла уже начал к этому привыкать: потребовал отдельный номер с камином, чтобы кискам было удобно, и обед на всех четверых. Абдулла тоже принялся за своё (к которому тоже начал привыкать): стал думать, сколько с них возьмут на этот раз, хотя был вынужден признать, что камин сейчас очень кстати. Он стоял перед огнём, обсыхая, с кружкой пива – в данной конкретной гостинице пиво на вкус было такое, словно его раздобыли из пузыря серьёзно захворавшего верблюда, – и ждал обеда. Полночь вылизала досуха сначала котёнка, а потом себя. Солдат вытянул сапоги к огню, так что от них пошёл пар, а бутылка с джинном стояла у решётки и тоже испускала слабые струи пара. Даже джинн не жаловался.
Снаружи послышалось ржание и цокот копыт. Ничего особенного в этом не было. Большинство жителей Ингарии путешествовало по возможности верхом. Не было ничего удивительного и в том, что всадники, по всей видимости, решили остановиться в гостинице. Они наверняка тоже промокли. Абдулла как раз подумал о том, что вчера вместо молока и лосося непременно надо было со всей настойчивостью попросить у джинна лошадей, как услышал, что конники за окном их номера требуют, чтобы к ним вышел хозяин.
– Двое… дальнийский солдат и чернявый парень в нарядной одёжке… разыскиваются за грабёж и разбой… Не видали таких?
Не успели всадники докричать, как солдат оказался у окна, прижавшись спиной к стене, так что снаружи его видно не было, зато ему самому можно было искоса поглядеть, что там делается, причём в одной руке у него каким‑то образом оказался ранец, а в другой – шляпа.
– Четверо, – сообщил он. – Судя по мундирам, полиция.
Абдулла только и мог, что стоять, ошарашенно разинув рот, и думать – вот что бывает, когда поднимаешь шум вокруг кошачьих корзинок и ванн и даёшь хозяевам повод хорошенько тебя запомнить. И ещё требуешь отдельный номер, добавил он про себя, заслышав, как упомянутый хозяин угодливо тараторит вдали – мол, да‑да, оба здесь, в малой гостиной.
Солдат протянул шляпу Абдулле:
– Кладите Шустрика‑Быстрика сюда. Берите Полночь и будьте готовы прыгнуть в окно, как только они войдут в дом.
Именно в эту минуту Шустрик‑Быстрик решил хорошенько разведать, что там делается под дубовой скамьёй. Абдулла нырнул за ним. Выползая из‑под скамьи на коленях с извивающимся котёнком в руке, он услышал, как в зале топочут тяжёлые сапоги. Солдат открывал оконную щеколду. Абдулла бросил Шустрика‑Быстрика в протянутую шляпу и огляделся в поисках Полуночи. И увидел греющуюся у камина бутылку с джинном. Полночь забралась на высокий шкаф на том конце комнаты. Положение было безнадёжное. Грохот сапог слышался уже совсем близко – топали к двери гостиной. Солдат дёргал раму – окно, похоже, заклинило.
Абдулла подхватил бутылку с джинном.
– За мной, Полночь! – позвал он и побежал к окну, где и столкнулся с солдатом, который как раз сделал шаг назад.
– Отойдите, – велел солдат. – Створку заело. Придётся ногой.
Абдулла отшатнулся, дверь распахнулась, в гостиную ворвались трое крепких молодцов в мундирах. В тот же миг сапог солдата с хрустом врезался в оконную раму. Переплёт вылетел наружу, и солдат полез через подоконник. Трое закричали. Двое кинулись к окну, а один метнулся к Абдулле. Абдулла швырнул навстречу всем троим дубовую скамью а потом прыгнул к окну и перемахнул через подоконник, не успев ни о чём подумать.
Тут он вспомнил про Полночь. И обернулся.
Полночь снова стала огромной – такой большой он её ещё ни разу не видел. Она огромной чёрной тенью маячила за окном, скаля на троих молодцов в мундирах гигантские белые клыки. Полицейские, пятясь к двери, попадали друг на друга. Абдулла, радуясь собственной ловкости, последовал за солдатом. Тот уже сворачивал за дальний угол гостиницы. Четвёртый полицейский, который остался снаружи стеречь коней, рванулся было за ними, но потом понял, что делает страшную глупость, и кинулся обратно к лошадям, которые, увидев, как он к ним бежит, бросились врассыпную. Пробираясь вслед за солдатом по размякшему огороду, Абдулла слышал крики всех четверых полицейских, пытавшихся изловить своих коней.
Солдат был просто мастер спасаться. Сначала он нашёл дорогу из огорода в сад, а оттуда – калитку в просторное поле, и всё это – не теряя ни секунды. Вдали за полем залогом безопасности стоял прикрытый дождём лес.
– Полночь захватили? – вопросил солдат, когда они захлюпали по мокрой траве.
– Нет, – ответил Абдулла. Он так задыхался, что не мог ничего объяснить.
– Что?! – завопил солдат, остановился и крутанулся назад.
В этот миг четвёрка коней с полицейскими на спинах перепрыгнула через изгородь и поскакала по полю. Солдат яростно выругался и повернул к лесу. Абдулла поспешил следом. Когда они добрались до кустистой опушки, всадники преодолели уже добрую половину поля. Абдулла с солдатом проломились сквозь кусты и ворвались в негустой лес, где, к изумлению Абдуллы, земля сплошь поросла тысячами тысяч ярко‑голубых цветов, сливавшихся в такой же голубой дали, словно ковёр.
– Что… за… цветы? – пропыхтел он.
– Колокольчики, – ответил солдат. – Если вы потеряли Полночь, я вас убью.
– Не потерял. Она нас найдёт. Она выросла. Я вам рассказывал. Волшебство, – просипел Абдулла.
Солдат фокусов Полуночи ни разу не видел. Он не поверил Абдулле.
– Бегите быстрее, – велел он. – Придётся сделать круг и забрать её.
Они ломились вперёд, сминая колокольчики и утопая в их странном диком аромате. Если бы не серая морось и крики полицейских, Абдулла решил бы, будто бежит по небесной тверди. Он тут же снова оказался в мечтах. Когда он разобьёт сад возле домика, где будет жить с Цветком‑в‑Ночи, то высадит там тысячи колокольчиков, как здесь. Но это не помешало ему отметить, что за ними остаётся полоса поломанных белёсых стеблей и измятых цветов. И это не помешало ему слышать хруст ветвей, когда полицейские ворвались в лес за ними по пятам.
– Безнадёжно! – обернулся солдат. – Пусть этот ваш джинн сделает так, чтобы полицейские от нас отстали!
– Прошу отметить… о сапфир среди солдат… до послезавтра никаких желаний… – пропыхтел Абдулла.
– Он может ещё раз исполнить одно желание авансом, – ответил солдат.
Из бутылки в руке Абдуллы гневно вырвался синий дым.
– Последнее ваше желание я исполнил исключительно с тем условием, что вы оставите меня в покое! – заявил джинн. – Я просил лишь об одном – дайте мне спокойно предаться печали в бутылке! А вы? Что, оставили меня в покое? Нет. При первой же мелкой неприятности вы снова ноете, чтобы вам исполняли лишние желания! Интересно, обо мне  тут кто‑нибудь думает?
– Мы в опасности… о гиацинт… о колокольчик  среди джиннов, – простонал Абдулла. – Перенеси нас… подальше…
– Не смейте! – перебил его солдат. – Не смейте желать, чтобы мы оказались подальше без Полуночи, пусть он сделает нас невидимыми до тех пор, пока мы её не отыщем!
– О синяя яшма среди джиннов… – изнемогал Абдулла.
– Вот уж чего я не люблю, – заметил джинн, изящно изгибаясь лавандовым облаком, – само собой, помимо того, чтобы мокнуть под дождём и выслушивать настырные требования желаний авансом, так это когда меня улещивают  цветистыми речами. Хочешь, чтобы я исполнил желание, – говори прямо!
– Перенеси нас в Кингсбери, – выдохнул Абдулла.
– Пусть эти ребята собьются с нашего следа, – в тот же миг сказал солдат.
Они обменялись свирепыми взглядами, не сбавляя шага.
– Определитесь, а? – посоветовал джинн. Он сложил руки и с презрительным видом заструился за ними. – Мне‑то всё равно, на что вы потратите очередное желание. Позвольте лишь напомнить, что это будет последнее желание на ближайшие два дня.
– Полночь я не оставлю, – заявил солдат.
– Если уж… тратить желание… – задыхался Абдулла, – пусть… полезное… неразумный искатель счастья… дальше… в Кингсбери…
– Отправляйтесь без меня, – отрезал солдат.
– Всадники всего в пятидесяти футах, – сообщил джинн.
Они обернулись и обнаружили, что это истинная правда. Абдулла поспешно сдался.
– Тогда пусть они нас не видят, – пропыхтел он.
– Пусть мы станем невидимыми, пока Полночь нас не отыщет, – добавил солдат. – Она отыщет, я уверен. Ей хватит ума.
Абдулла успел заметить глумливую усмешку на дымном лице джинна и дымные руки, совершающие пассы.
Последовало мокрое слизистое непонятное. Мир вокруг Абдуллы внезапно перекосился, стал огромным, голубым, зелёным и размытым. Медленно и неуклюже Абдулла пробирался, скорчившись, между чем‑то вроде гигантских колокольчиков, переставляя большие бородавчатые лапы с предельной осторожностью, поскольку вниз почему‑то смотреть не получалось – только вверх и вперёд. Это было так трудно, что ему хотелось остановиться и замереть на месте, но земля ужасно тряслась. Он чувствовал, как громадные неведомые существа мчатся прямо к нему, поэтому приходилось лихорадочно ползти вперёд. И всё равно ему еле‑еле удалось убраться с их дороги.
Он полз и полз, и тут огромное копыто, размером с бастион, с каким‑то железом снизу, ударило в землю совсем рядом с ним. Абдулла так перепугался, что застыл и не мог шелохнуться. Он понял, что громадные существа тоже остановились – совсем близко. Существа превратились в громкие досадливые крики, которые он прекрасно слышал. Это продолжалось некоторое время. Затем копыта снова застучали, и это длилось ещё некоторое время; они носились туда‑сюда, всё время очень близко, и наконец, когда день, казалось, уже склонился к вечеру, существа бросили его искать и с грохотом и хлюпаньем удалились.

Глава тринадцатая, 
в которой Абдулла бросает вызов Судьбе 

Абдулла полежал ещё немного, но, когда стало ясно, что существа не вернутся, он снова пополз – рассеянно, бесцельно, – надеясь понять, что с ним произошло. Что‑то с ним определённо произошло, только разума у него стало маловато и обдумать это было нечем.
Абдулла полз и полз, а морось тем временем прекратилась, что изрядно его огорчило, поскольку влага великолепно освежала шкурку. С другой стороны, в луче света закружилась муха, а потом она уселась на лист колокольчика неподалёку. Абдулла проворно стрельнул длинным языком, сбил муху и проглотил её. Очень вкусно, подумал он. А потом удивился: ведь мухи – нечистые создания! Встревожившись больше прежнего, он пробрался за очередную колокольчиковую кочку.
Там был ещё кто‑то, такой же, как он.
Он был бурый, бородавчатый, приземистый, а жёлтые глаза гнездились сверху головы. Заметив Абдуллу, он открыл большой безгубый рот, издал вопль ужаса и начал надуваться.
Ждать, что будет дальше, Абдулле вовсе не хотелось. Он повернулся и пополз прочь со всей возможной для его перекошенных лап быстротой. Теперь он понял, кем стал. Жабой. Злобный джинн сделал так, что, пока Полночь его не разыщет, быть ему жабой. Да только когда Полночь его разыщет, она наверняка его съест.
Он забрался под ближайший пучок нависавших колокольчиковых листьев и спрятался…
Час спустя колокольчиковые листья раздались, пропуская чудовищную чёрную лапу. Абдулла лапу заинтересовал. Лапа втянула когти и погладила его. Абдулла так перепугался, что попытался отпрыгнуть назад.
После чего оказалось, что он лежит среди колокольчиков на спине.
Сначала он прищурился на деревья, пытаясь привыкнуть к ощущению, что в голове снова завелись мысли. Некоторые из этих мыслей были весьма неприятны – они касались двух разбойников, которые ползали по берегу оазисного озерца в обличье жаб, а также напоминали, как он съел муху и как его едва не растоптала лошадь. Потом Абдулла огляделся и увидел скорчившегося рядом солдата – у него на лице отражалась та же растерянность, которую чувствовал и Абдулла. Рядом с ним имелся ранец, а ещё дальше Шустрик‑Быстрик отчаянно старался выбраться из солдатской шляпы. Возле шляпы мрачно высилась бутылка с джинном.
Джинн вылез из бутылки крошечным язычком вроде пламени спиртовки, опершись дымными руками о горлышко.
– Рады? – язвительно поинтересовался он. – Ну что, добился я своего? Вот вам наука – впредь не станете домогаться лишних желаний!
Внезапное превращение очень напугало Полночь. Она выгнулась маленькой злобной дугой и зашипела на Абдуллу и солдата.
Солдат, успокоительно воркуя, протянул к ней руку.
– Только попробуй ещё раз так напугать Полночь, – сказал он джинну, – я тебе бутылку разобью!
– Ты уже грозился, – скривился в ответ джинн, – и ничего у тебя не выйдет! Бутылка заколдована!
– Тогда я устрою так, – прошипел солдат, тыча большим пальцем в Абдуллу, – что в следующий же раз он велит тебе самому  превратиться в жабу!
Услышав такие слова, джинн опасливо покосился на Абдуллу. Абдулла ничего не сказал, но решил, что идея хорошая и что так можно будет держать джинна в подчинении. Он вздохнул. Так или иначе, желания постоянно приходится тратить впустую, и конца этому не предвидится.
Они поднялись, подобрали пожитки и двинулись дальше. Но теперь шли они куда осмотрительнее. Они держались просёлков и троп, а ночью не стали искать гостиницу, устроившись в старом пустом сарае. Тут Полночь навострила уши, подобралась и быстренько исчезла в тёмном углу. Некоторое время спустя она прибежала обратно с мёртвой мышью, которую положила в солдатскую шляпу для Шустрика‑Быстрика.
Шустрик‑Быстрик не понял, что делать с подарком. В конце концов он решил, будто это такая игрушка, на которую надо яростно напрыгивать и убивать её. Полночь снова отправилась на охоту. Абдулла почти всю ночь слышал всякие шорохи и писки.
Несмотря на это, солдат продолжал беспокоиться, чем бы накормить кошек. На следующее утро ему приспичило, чтобы Абдулла пошёл на ближайшую ферму и купил там молока.
– Хотите – идите и купите сами, – кратко отвечал Абдулла.
И всё равно почему‑то оказалось, что он шагает по дороге к ферме, и на одном боку у него болтается жестянка из солдатского ранца, а на другом – бутылка с джинном.
В точности то же самое повторялось и в последующие два утра – с той лишь небольшой разницей, что эти две ночи они провели в стогах, а Абдулле на второе утро удалось купить чудесный свежий каравай, а на третье – яйца. На это, третье утро, возвращаясь к стогу, Абдулла старался уяснить себе, почему он чувствует себя всё более раздосадованным и одураченным.
Дело не только в том, что он всё время уставал, мок и мёрз. И не только в том, что прорва времени уходила на мелкие услуги солдатовым кошкам – с этим давно пора было что‑то сделать. Отчасти в дурном настроении Абдуллы была виновата Полночь. Абдулла понимал, что должен благодарить её – ведь она спасла их от полицейских. Он и благодарил, но ужиться с ней не мог. Каждый день она высокомерно ехала у него на плече и при этом умудрялась давать понять, что, с её точки зрения, Абдулла не более чем подобие лошади. Сносить такое от простого животного было довольно‑таки непросто.
Абдулла раздумывал об этом и о других подобных материях весь день, топая по просёлкам с Полуночью, элегантно обёрнутой вокруг шеи, и глядя, как впереди весело шагает солдат. Не то чтобы Абдулла не любил кошек. Он к ним уже привык. Иногда Шустрик‑Быстрик казался ему такой же лапочкой, как и солдату. Нет, дурное настроение было связано в основном с тем, как солдат заодно с джинном оттягивают поиски Цветка‑в‑Ночи. Стоит чуточку расслабиться – и Абдулла до конца жизни будет топать по просёлкам, а до Кингсбери так и не доберётся. А когда он дотуда всё‑таки доберётся, надо ещё будет разыскать колдуна. Нет, так проку не добьёшься.
Тем вечером они расположились на ночлег в развалинах каменной башни. Это было куда лучше, чем стог сена. Можно было развести костёр и поесть всякой всячины из волшебных солдатских пакетов, а Абдулла наконец согрелся и обсох. Он воспрянул духом.
Солдат тоже воспрянул духом. Он сидел, прислонясь к каменной стене, и любовался на закат, а Шустрик‑Быстрик спал рядом с ним в шляпе.
– Я вот чего подумал, – произнёс он. – Вам же завтра, если не ошибаюсь, положено желание от этого вашего дымного синего приятеля. Так знаете, какое самое практичное желание? Пожелайте, чтобы вам вернули ковёр‑самолёт. Тогда дело у нас пойдёт куда быстрее.
– С той же лёгкостью мы можем попросить перенести нас прямо в Кингсбери, о премудрый пехотинец, – указал Абдулла. По правде говоря, прозвучало это довольно сердито.
– Конечно, только теперь‑то я понимаю, что за норов у этого джинна, и уверен, что он это желание так наизнанку вывернет, что мало не покажется, – сказал на это солдат. – Я о чём говорю – вы же знаете, как работает этот ковёр, и доставите нас в столицу без лишних хлопот…
Звучало это разумно. Тем не менее Абдулла в ответ только буркнул что‑то неразборчивое. Это было потому, что из‑за солдатских советов Абдулла начинал видеть всё в совершенно новом свете. Ещё бы солдат не понял, что за норов у этого джинна. Очень в его духе. Он был просто мастер по части того, чтобы заставить других плясать под свою дудку. Единственным существом, которое было способно заставить солдата плясать под свою  дудку, была Полночь, а Полночь делала то, чего ей делать не хотелось, только ради Шустрика‑Быстрика. Это ставило котёнка на самую вершину угнетающей Абдуллу пирамиды. Котёнка! А поскольку солдат понял, что за норов у джинна, а джинн очевидным образом находился в иерархии выше Абдуллы, Абдулла оказывался в самом низу. Неудивительно, что ему так тошно! И ему вовсе не стало легче, когда он понял, что с родственниками первой жены его отца дело обстояло совершенно так же.
Поэтому Абдулла и буркнул в ответ солдату что‑то неразборчивое, что в Занзибе было бы сочтено вопиющей грубостью, но солдат об этом ничего не знал. Он весело показал на небо:
– Опять прелесть что за закат. Глядите, ещё один замок.
Солдат был прав. В небесах кипели жёлтые озёра, и острова, и мысы, и высокая серо‑голубая облачная скала с чем‑то вроде крепости наверху.
– Это уже другой замок, не тот, что первый, – заметил Абдулла. Он чувствовал, что пришло время самоутвердиться.
– Конечно, нет. Одинаковых облаков не бывает, – отозвался солдат.
На следующее утро Абдулла сумел проснуться первым. Рассвет ещё вовсю полыхал, когда он вскочил, схватил бутылку с джинном и отнёс её на некоторое расстояние от развалин, где они ночевали.
– Джинн, – позвал он. – Появись! Из горлышка бутылки поднялся клочок дыма – призрачный и недовольный.
– В чём дело? – спросил он. – Где обычные разговоры про цветы, драгоценности и прочее?
– Ты мне сказал, что этого не любишь. Вот я и перестал, – ответил Абдулла. – Теперь я стал реалистом. И желание, которое я собираюсь загадать, соответствует моему новому мировоззрению.
– А, – отозвался клочок джинна. – Ты хочешь потребовать назад ковёр‑самолёт.
– Вовсе нет, – сказал Абдулла.
Джинн так удивился, что вылез из бутылки целиком и наградил Абдуллу взглядом вытаращенных глаз, которые в рассветных лучах казались плотными, сияющими и вообще почти человеческими.
– Объясню, – продолжал Абдулла. – Итак, Судьба явно решила отложить поиски Цветка‑в‑Ночи. Это несмотря на тот факт, что Судьба же объявила о своём намерении женить меня на Цветке‑в‑Ночи. Все мои попытки пойти против Судьбы приводят к тому, что твоими стараниями мои желания никому не приносят добра, а их исполнение обычно увенчивается тем, что за мною гонятся всадники на верблюдах или лошадях. Или солдат заставляет меня потратить желание впустую. Поскольку я устал и от твоей злобы, и от того, что солдат постоянно добивается своего, я решил бросить вызов Судьбе. С этой минуты я намерен планомерно и последовательно пускать все желания на ветер. Тогда Судьбе придётся волей‑неволей взять дело в свои руки, а иначе пророчество, которое касается Цветка‑в‑Ночи, никогда не сбудется.
– Ты ведёшь себя как ребёнок, – усмехнулся джинн. – Или как герой. Или, вероятно, как безумец.
– Нет, как реалист, – возразил Абдулла. – В дальнейшем я брошу вызов и тебе – тем, что буду тратить желания так, чтобы от них кому‑то где‑то было хорошо.
При этих словах джинн сделал гримасу определённо саркастическую:
– И каково же будет твоё сегодняшнее желание? Дома сиротам? Зрение слепым? Или просто чтобы все деньги в мире были отняты у богатых и отданы бедным?
– Я подумал, – отвечал Абдулла, – что мог бы – мог бы –  пожелать, чтобы те два разбойника, которых ты превратил в жаб, приняли прежнее обличье.
По лицу джинна разлилась злобная радость.
– Ну, мог бы загадать чего похуже. Это я исполню с удовольствием.
– И каково же побочное действие этого желания? – спросил Абдулла.
– Да ничего особенного, – сказал джинн. – Просто в настоящий момент в этом оазисе расположился отряд воинов Султана. Султан убеждён, что ты находишься где‑то в пустыне. Его люди в поисках тебя прочёсывают всю округу, но я уверен, что время на двух разбойников у них найдётся – хотя бы для того, чтобы доказать Султану своё рвение.
Абдулла обдумал эти слова.
– А нет ли в пустыне ещё кого‑то, кто может подвергнуться опасности из‑за этих изысканий?
Джинн искоса поглядел на него:
– А тебе и вправду не терпится истратить желание впустую! Там нет никого, кроме нескольких ковроделов, пары‑тройки пророков – ну и, конечно, Джамала с его псом…
– А, – сказал Абдулла, – тогда я потрачу желание на Джамала и его пса. Я желаю, чтобы Джамал и его пёс были немедленно перенесены туда, где у них будет лёгкая и изобильная жизнь в качестве… минуточку… в качестве дворцового повара и сторожевой собаки в ближайшем к Занзибу королевском дворце.
– Да уж, твоими стараниями это желание наизнанку не вывернешь, – уныло протянул джинн.
– К этому я и стремлюсь, – отвечал Абдулла. – Если мне удастся добиться того, чтобы ни одно из моих желаний не получалось обратить во зло, это будет большим облегчением.
– Можешь загадать соответствующее желание, – подсказал джинн.
Прозвучало это так печально, что Абдулла сразу понял, к чему джинн клонит. Бедняга хочет освободиться от заклятья, которое привязывает его к бутылке. Тем проще будет бросить на ветер очередное желание, рассудил Абдулла, только сначала надо добиться, чтобы благодарность джинна была достаточно глубока и он, освободившись, по доброй воле помог Абдулле разыскать Цветок‑в‑Ночи. Учитывая характер данного конкретного джинна, это представлялось маловероятным. А если Абдулла немедленно освободит джинна, то от вызова Судьбе придётся отказаться, а этого он делать не собирался.
– Обдумаю это желание позже, – сказал он. – Сегодняшнее моё желание касается Джамала и его пса. Оказались ли они в безопасности?
– Да, – обиженно ответил джинн. При взгляде на его дымное лицо и на то, как он исчез в бутылке, Абдулле пришла в голову тревожная мысль, что джинн умудрился вывернуть наизнанку и это желание, но как именно, разумеется, было неизвестно.
Абдулла оглянулся и обнаружил, что на него смотрит солдат. Он не имел представления о том, сколько солдату удалось подслушать, но изготовился к спору.
Однако солдат лишь бросил: «Что‑то не улавливаю я вашей логики», а затем предложил отправиться в путь – ведь, наверно, по дороге попадётся ферма, где можно будет купить чего‑нибудь на завтрак.
Абдулла снова посадил Полночь на плечо и они поплелись дальше. Весь этот день им пришлось идти по глухим тропам. Хотя кругом не было ни следа полицейских, судя по всему, к Кингсбери они не приблизились. И правда – когда солдат спросил у какого‑то человека, который рыл канаву, далеко ли до Кингсбери, тот ответил, что четыре дня пешего ходу.
Судьба, подумал Абдулла.
На следующее утро он спрятался за стог сена, где они ночевали, и пожелал, чтобы те две жабы в оазисе превратились обратно в людей.
Джинн очень рассердился:
– Ты же слышал, как я сказал, что первый, кто откроет мою бутылку, превратится в жабу! Разве ты хочешь, чтобы такая хорошая работа пошла насмарку?!
– Да, – отвечал Абдулла.
– Несмотря на то, что воины Султана по‑прежнему там и наверняка повесят разбойников? – уточнил джинн.
– Сдаётся мне, – сказал Абдулла, вспомнив, каково ему было быть жабой, – они всё равно предпочтут быть людьми.
– Что ж, превосходно! – скорбно воскликнул джинн. – Неужели ты не понимаешь, что мои идеи отмщения терпят полный крах? Но тебе‑то какое дело! Кто я тебе? Не более чем ежедневное желание в бутылке!

Глава четырнадцатая, 
которая повествует о том, как ковёр‑самолёт появляется снова 

И снова Абдулла, оглянувшись, обнаружил, что на него смотрит солдат, однако на этот раз солдат и вовсе ничего не сказал, Абдулла был уверен, что его спутник попросту тянет время.
В тот день дорога под их ногами пошла на подъём. Пышные зелёные низины сменились песчаными просёлками с кустами по обочинам – сухими и колючими. Солдат бодро отметил, что вот наконец‑то они попали в какие‑то другие места. Абдулла только буркнул что‑то в ответ. Он твёрдо решил не давать слабины.
К ночи они очутились на возвышенности, поросшей вереском, которая выходила на очередную равнину. Еле заметный пупырышек на горизонте, по мнению солдата – причём высказанному по‑прежнему очень бодро, – был, несомненно, Кингсбери.
Когда они разбили лагерь, солдат – ещё более бодро – позвал Абдуллу поглядеть, как очаровательно Шустрик‑Быстрик играет с пряжками его ранца.
– Это, несомненно, чарует меня не больше, – заметил Абдулла, – чем бугорок на краю земли, который может оказаться городом Кингсбери.
Настал ещё один густо‑красный закат. За ужином солдат показал на него Абдулле и обратил его внимание на большое красное облако в виде замка.
– Ну разве не красиво? – спросил он.
– Это просто облако, – отозвался Абдулла. – Оно не имеет художественной ценности.
– Дружище, – сказал солдат, – по‑моему, этот джинн вас допекает.
– Каким образом? – не понял Абдулла. Солдат показал ложкой на далёкое тёмное пятнышко на фоне заката.
– Вон, видите? – сказал он. – Кингсбери. У меня предчувствие – да и у вас, думаю, тоже, – что, когда мы туда доберёмся, лёд тронется. Но как‑то нам всё туда не добраться. Не думайте, что я вас не понимаю: вы человек молодой, нетерпеливый, вот ещё любимую девушку потеряли, – естественно, вам кажется, будто Судьба против вас ополчилась. Поверьте мне, большую часть времени Судьбу никто особенно не волнует. И джинн не то чтобы на чьей‑то стороне – не более, чем сама Судьба.
– А почему вы так решили? – спросил Абдулла.
– Потому что он всех ненавидит, – ответил солдат, – Может быть, это в его натуре, хотя, осмелюсь заметить, заключение в бутылке его вряд ли исправит. Но не забывайте: что бы он там ни чувствовал, желания ваши он исправно исполняет. К чему же осложнять себе жизнь только для того, чтобы досадить джинну? Почему не загадать самое полезное и своевременное из всех возможных желаний, получить то, что нужно вам, и смириться со всеми нежелательными последствиями? По зрелом размышлении мне кажется – что бы ни учинил этот джинн со своей страстью всё обращать во зло – лучше всего пожелать, чтобы вам вернули ковёр‑самолёт.
Пока солдат говорил, Полночь взобралась Абдулле на колени и принялась, мурлыча, тереться о его щёку, чем изрядно его поразила. Абдулла был вынужден признать, что польщён. Раньше Полночь исключительно допекала его – как и джинн, и солдат, не говоря уже о Судьбе.
– Если я пожелаю ковёр, – заметил он, – то готов поспорить, что несчастья, которые пошлёт нам джинн, с лихвой перевесят пользу, которую мы от него получим.
– Спорите? – обрадовался солдат. – До смерти люблю поспорить. Спорим на золотой, что от ковра будет больше пользы, чем неприятностей?
– Пожалуйста, – отвечал Абдулла. – И снова всё выходит по‑вашему. Не устаю поражаться, друг мой, почему вас не повысили в чине до командующего этой вашей армией.
– И я, – кивнул солдат. – Из меня бы вышел отличный генерал.
На следующее утро они проснулись в густом тумане. Кругом было сыро и бело, и за ближайшими кустами ничего не было видно. Полночь, дрожа, прижалась к Абдулле. Когда Абдулла поставил перед собой бутылку с джинном, вид у сосуда был донельзя обиженный – даже против обычного.
– Выходи, – сказал Абдулла. – Мне надо загадать желание.
– Я могу удовлетворить его прямо отсюда, – гулко заявил джинн. – Ненавижу эту сырость.
– Отлично, – отвечал Абдулла. – Хочу получить обратно мой ковёр‑самолёт.
– Готово, – сказал на это джинн. – И пусть это отучит тебя заключать глупые пари!
Некоторое время Абдулла выжидательно оглядывался, но ничего не происходило. Затем Полночь вскочила. Из солдатского ранца показалась мордочка Шустрика‑Быстрика, уши у которого так и развернулись к югу. Поглядев в ту сторону, Абдулла решил было, что слышит легчайший шёпот, какой производит ветер или что‑то рассекающее туман. Вскоре туман всколыхнулся – снова и снова, всё сильнее. Ковёр серым пятном возник над головой и спланировал на землю рядом с Абдуллой.
На ковре был пассажир. Свернувшись калачиком, на нём мирно спал разбойного вида мужчина с большими усами. Крючковатый нос вжимался в ковёр, однако Абдулла разглядел золотое кольцо, полускрытое усами и грязным головным покрывалом. В одной руке мужчина сжимал инкрустированный серебром пистолет. Не оставалось никаких сомнений в том, что это снова Кабул Акба.
– Кажется, я выиграл спор, – прошептал Абдулла.
Разбойник шевельнулся и сердито забормотал – то ли из‑за этого тихого шёпота, то ли из‑за холодной сырости. Солдат прижал палец к губам и замотал головой. Абдулла кивнул. Если бы он был один, то ломал бы себе голову, что же теперь делать, однако в обществе солдата он чувствовал себя едва ли не ровней Кабулу Акбе. Абдулла тихонько всхрапнул и шепнул ковру:
– Выбирайся из‑под этого человека и повисни в воздухе передо мной.
По краю ковра пробежала дрожь. Абдулла видел, что он пытается повиноваться. Ковёр сильно дёрнулся, однако было очевидно, что Кабул Акба слишком тяжёлый и выскользнуть из‑под него невозможно. Тогда ковёр решил попробовать по‑другому. Он на несколько дюймов приподнялся в воздух, и не успел Абдулла понять, что он собирается делать, как ковёр выскочил из‑под спящего разбойника.
– Не надо! – ахнул Абдулла, но опоздал. Кабул Акба грянулся оземь и проснулся. Он сел, потрясая пистолетом и крича что‑то на непонятном языке.
Солдат проворно, хотя и с ленцой, взял зависший в воздухе ковёр и обернул его вокруг головы Кабула Акбы.
– Пистолет у него заберите, – велел он, удерживая отбивавшегося разбойника обеими смуглыми руками.
Абдулла упал на одно колено и вцепился в могучую лапу, сжимавшую пистолет. Это была очень могучая лапа. Вырвать из неё пистолет Абдулла никак не мог. Он мог лишь вцепиться в неё и мотаться туда‑сюда, сокрушая всё кругом, потому что лапа пыталась его стряхнуть. Солдат рядом с Абдуллой тоже мотался туда‑сюда. Кабул Акба был просто невероятно силён. Болтаясь в разные стороны, Абдулла попытался ухватить один разбойничий палец и отогнуть его от пистолета. Но на это Кабул Акба взревел и вскочил, а Абдулла отлетел в сторону, причём ковёр каким‑то образом оказался обёрнут вокруг него самого, а не вокруг Кабула Акбы. Солдат держался. Он держался, несмотря на то, что Кабул Акба продолжал подниматься, рыча и рокоча, словно падающий небосвод, а солдату теперь приходилось держать его не за плечи, а за пояс, а потом за колени. Кабул Акба закричал громоподобным голосом, поднялся ещё выше, став ещё больше, и вот уже ноги у него так раздулись, что обхватить их разом было невозможно, и солдат сполз вниз, угрюмо вцепившись в голень под широченным коленом. Нога попыталась пинком сбросить солдата, но ничего у неё не вышло. После чего Кабул Акба распростёр огромные кожистые крылья и попытался улететь. Однако солдат всё держался, хотя и сполз ещё ниже.
Абдулла глядел на всё это, пытаясь выбраться из‑под ковра. Ещё он заметил, как Полночь высится над Шустриком‑Быстриком, защищая его – она стала даже больше, чем когда пугала полицейских. Но даже этого было мало. Кабул Акба превратился в громадного ифрита – прямо‑таки громаднейшего из громадных. Верхняя его половина терялась в тумане, вихрившемся под ударами громадных крыльев, а взлететь ифрит не мог, поскольку солдат якорем повис на его чудовищной когтистой ноге.
– Говори же, о громаднейший из громадных! – крикнул Абдулла в туман. – Семью Великими Печатями заклинаю тебя – довольно сражаться, говори!
Ифрит перестал реветь и прекратил яростно махать крыльями.
– Ты меня заклинаешь, смертный? – прогрохотал сверху гневный голос.
– Да, заклинаю! – ответил Абдулла. – Отвечай, что ты делал с моим ковром в обличье презреннейшего из кочевников! Ты нанёс мне оскорбление по меньшей мере дважды!
– Хорошо, – сказал ифрит. Он принялся тяжеловесно сгибать колени.
– Можно отпустить, – сказал Абдулла солдату, который, не зная законов, повелевающих джиннами и ифритами, по‑прежнему держался за могучую ступню. – Теперь он обязан остаться здесь и ответить на мои вопросы.
Солдат осторожно отпустил ифрита и вытер пот с лица. Ифрит сложил крылья и встал на колени, но даже на коленях он был высотой с дом, а его лицо, проступавшее сквозь туман, оказалось просто ужаснее некуда. Абдулла ещё раз бросил взгляд на Полночь, которая снова стала обычного размера и метнулась в кусты, унося за шкирку болтающегося Шустрика‑Быстрика. Однако отвлечься от лица джинна было невозможно. Абдулла уже видел, хоть и очень недолго, этот пустой карий взгляд и золотое кольцо в крючковатом носу – когда на его глазах в саду похитили Цветок‑в‑Ночи.
– Поправка, – сказал Абдулла. – Ты оскорбил меня трижды.
– А, гораздо больше, – угодливо прогрохотал ифрит. – Так много раз, что я сбился со счёта.
При этих словах Абдулла неожиданно для себя сердито скрестил руки на груди:
– Объяснись.
– Охотно, – отвечал ифрит. – По правде говоря, я надеялся, что кто‑нибудь меня спросит, хотя и полагал, что ждать расспросов следует скорее от герцога Фарктанского или троих таякских принцев‑соперников, а не от тебя. Однако никто, кроме вас, не проявил достаточного рвения, что меня несколько удивляет, поскольку ни один из вас не был крупной ставкой в моей игре. Знай же, что я – один из величайших в сонмище Добрых Ифритов и имя моё Хазруэль.
– Вот уж не знал, что бывают добрые ифриты, – заметил солдат.
– Бывают, о несведущий северянин, – заверил его Абдулла. – Я слышал упоминание этого имени в ряду тех, что соседствуют едва ли не с ангелами.
Ифрит нахмурился – неприятное было зрелище.
– О несведущий негоциант, – прогрохотал он, – я куда выше некоторых ангелов. Знай же, что у меня в подчинении находится около двух сотен ангелов низшего чина. Они охраняют вход в мой замок.
Абдулла по‑прежнему стоял, скрестив руки, ещё и притопнул ногой.
– Тем более тебе следует объяснить, – сказал он, – почему ты поступал со мной отнюдь не по‑ангельски!
– Вина в этом не моя, смертный, – ответил ифрит. – Меня побуждала крайняя необходимость. Пойми и прости. Знай же, что моя матушка, Дазра из Великих Духов, в минуту слабости примерно двадцать лет назад отдалась одному джинну из Воинства Зла. Затем она произвела на свет моего брата Дальциэля, который родился слабым, бледным и недоразвитым, поскольку Добро и Зло смешиваются плохо. Матушка не выносила его вида и отдала его мне на воспитание. Я же окружил его всяческой заботой. Так что нетрудно представить себе мой ужас и горе, когда оказалось, что он унаследовал природу своего Злого Предка. Войдя в возраст, он первым делом украл мою жизнь и спрятал её, сделав меня таким образом своим рабом.
– Погодите‑погодите! – поразился солдат. – Вы хотите сказать, что вы мёртвый?!
– Отнюдь нет, – возразил Хазруэль. – Мы, ифриты – не то, что вы, смертные, о неразумный человек. Умереть мы можем лишь в том случае, если погибнет одна определённая частичка нашей сущности. Именно поэтому большинство ифритов предусмотрительно отделяют её от себя и прячут. Но когда я объяснял Дальциэлю, как спрятать его собственную жизнь, то, ослеплённый неразумной любовью, опрометчиво открыл ему, где скрыта моя жизнь. А он тут же захватил её в свою власть, вынудив меня выполнять его приказания под угрозой гибели.
– А, теперь мы дошли до главного, – сказал Абдулла. – И он приказал тебе украсть Цветок‑в‑Ночи.
– Поправка, – ответил Хазруэль. – Размах мышления мой брат унаследовал от матери, великой Дазры. Он повелел мне украсть всех принцесс на свете. Подумайте минутку – и вы поймёте, какой это мудрый шаг. Мой брат вошёл в брачный возраст, однако родословная у него настолько пёстрая, что ни одна девица из джиннов или ифритов не проникнется к нему сочувствием. Волей‑неволей ему приходится снисходить до смертных женщин. А поскольку он какой‑никакой, а всё‑таки ифрит, подходят ему, естественно, лишь особы голубой крови.
– Просто сердце кровью обливается, как послушаю о твоём братце, – заметил Абдулла. – Неужели ему нужны непременно все до единой и на меньшее он не согласен?
– А почему он должен соглашаться на меньшее? – удивился ифрит. – В его распоряжении моё могущество. Он тщательно всё обдумал. Понимая, что принцессы не умеют передвигаться по воздуху, как мы, джинны и ифриты, первым делом он повелел мне украсть некий бродячий замок, принадлежащий одному ингарийскому волшебнику, чтобы поселить там своих невест, и лишь затем вынудил меня похищать принцесс. Сейчас я этим и занимаюсь. Тем временем, естественно, я строю и собственные планы. Я стараюсь добиться того, чтобы за каждой похищенной принцессой стоял оскорблённый возлюбленный или разочарованный принц, которых можно будет заставить отправиться её вызволять. А чтобы вызволить принцессу, влюблённый должен бросить вызов моему брату и заставить его выдать, где он прячет мою жизнь.
– И тут‑то мне и пора вступить в игру – так, о великий комбинатор? – холодно поинтересовался Абдулла. – Я ведь тоже часть плана по вызволению твоей жизни?
– Приблизительно, – ответил ифрит. – Я надеялся скорее на наследника престола Альберии или на печинстанского князя, однако эти молодые люди предпочли искать утешения в охоте. По правде говоря, все обиженные проявили примечательную слабость духа, в том числе и король Верхней Норландии, который попросту начал составлять каталог домашней библиотеки самостоятельно, без помощи дочери, а ведь даже на него я надеялся больше, нежели на тебя. Можно сказать, на тебя я ставил в последнюю очередь. Ведь, в конце концов, пророчество, данное при твоём рождении, и вправду было весьма и весьма двусмысленным. Да и ковёр‑самолёт я подослал тебе разве что ради забавы…
– Да что ты говоришь! – воскликнул Абдулла.
– Поскольку меня очень позабавили количество и сущность исходивших из твоей палатки мечтаний, – пояснил Хазруэль.
Несмотря на холодный туман, Абдулла почувствовал, как щёки у него начинают пылать.
– А затем, – продолжал Хазруэль, – когда ты удивил меня тем, что улизнул от Султана Занзибского, меня изрядно позабавила мысль о том, чтобы принять обличье персонажа, которого ты сочинил, – Кабула Акбы и заставить тебя прожить часть твоих мечтаний наяву. Обычно я стараюсь, чтобы на долю всех поклонников принцесс выпадали приключения, которые соответствуют их нраву.
Несмотря на замешательство, Абдулла готов был поклясться, что ифрит при этих словах скосил огромные золотисто‑карие глаза на солдата.
– И сколько же разочарованных принцев задействовано на сей день в твоей игре, о деликатный и шутливый ифрит? – спросил он.
– Уже почти тридцать, – ответил Хазруэль, – однако, как я уже упоминал, большинство из них задействовать и вовсе не удалось. Это неустанно меня поражает – ведь по рождению и образованию они несравнимо выше тебя. Однако я утешаю себя тем, что осталось похитить ещё сто тридцать две принцессы.
– Думаю, ты можешь остановиться на мне, – сказал Абдулла. – Каким бы низким ни было моё происхождение, Судьба, судя по всему, этого и хотела. Я могу со всей настойчивостью заверить тебя в этом, поскольку совсем недавно бросил вызов Судьбе по этому же вопросу.
Ифрит улыбнулся, что было зрелищем не менее неприятным, нежели когда он хмурился, и кивнул.
– Это мне известно, – сказал он. – Именно поэтому я перестал тебе являться. Вчера ко мне вернулись два моих прислужника‑ангела: их повесили в обличье людей. Это обстоятельство не слишком их порадовало и они говорят, что виноват во всём ты.
Абдулла поклонился.
– По зрелом размышлении они, несомненно, предпочли бы остаться бессмертными жабами, – съязвил он. – А теперь ответь мне на последний вопрос, о предусмотрительный похититель принцесс. Скажи, где найти Цветок‑в‑Ночи, да и твоего братца Дальциэля тоже.
Улыбка ифрита стала шире, что сделало её ещё более неприятной, поскольку при этом обнажилось много необычайно длинных клыков. Он указал вверх громадным заострённым пальцем.
– Что ж, о приземлённый искатель приключений, они, разумеется, находятся в замке, который вы видели на закате последние несколько дней, – сказал он. – Как я уже говорил, этот замок раньше принадлежал одному местному волшебнику. Попасть туда будет не так‑то просто, а если ты там окажешься, не забывай – я раб моего брата и буду вынужден сражаться против тебя.
– Понятно, – отозвался Абдулла. Ифрит упёрся в землю громадными когтистыми руками и принялся подниматься.
– Должен также отметить, – сказал он, – что ковру приказано не следовать за мной. Могу ли я вас покинуть?
– Нет, стой! – закричал солдат. В тот же миг Абдулла вспомнил, что забыл узнать ещё одну вещь, и спросил:
– А как же джинн?
Однако солдат кричал громче и заглушил Абдуллу:
– Стой, ты, чудище! А по какой такой причине этот замок болтается в небе именно здесь, а, зверюга?!
Хазруэль снова улыбнулся и замер, балансируя на одном могучем колене:
– Как это проницательно с твоей стороны, солдат. Конечно, он здесь не просто так. Он здесь потому, что я готовлю похищение дочери короля Ингарии, принцессы Валерии.
– Моей принцессы! – ахнул солдат. Улыбка Хазруэля обратилась в смех. Он откинул голову и поднялся в туман.
– Сомневаюсь, солдат! Ох, сомневаюсь! Этой принцессе от роду всего‑то четыре года! Но хотя тебе от неё никакого проку, от тебя‑то, полагаю, мне прок будет. И тебя, и твоего занзибского друга я считаю пешками на моей доске – но пешками в очень выгодной позиции!
– Почему ты так думаешь? – возмутился солдат.
– Потому что вы поможете мне её похитить! – ответил джинн и, взмахнув крыльями, взмыл в туман, оглушительно хохоча.

Глава пятнадцатая, 
в которой путники прибывают в Кингсбери 

– Хотите знать моё мнение? – спросил солдат, мрачно бросая ранец на ковёр‑самолёт. – Этот гад ничем не лучше своего братца – если, конечно, у него вообще есть  братец.
– О, брат у него есть. Ифриты не лгут, – ответил Абдулла. – Только они питают чрезмерную склонность к тому, чтобы относиться к смертным свысока, – даже добрые ифриты. А имя Хазруэля действительно значится в Перечнях Добрых Сил.
– А по первому впечатлению и не скажешь! – заметил солдат. – Куда же подевалась Полночь? Перепугалась, наверное, до смерти.
И он поднял такой шум вокруг поисков Полуночи в кустах, что Абдулла не стал и пытаться втолковать ему основные сведения о джиннах и ифритах, которые любой занзибский ребёнок усваивает ещё в школе. К тому же он боялся, что солдат прав. Может быть, Хазруэль и принёс Семь Клятв, которые и позволили ему войти в Воинство Добра, однако его братец предоставил ему прекрасную возможность нарушить все семь. Добрый ли, злой ли, Хазруэль был явно очень доволен собой и сложившимися обстоятельствами.
Абдулла взял бутылку с джинном и поставил её на ковёр. Бутылка тут же повалилась набок и покатилась.
– Осторожнее! – закричал из неё джинн. – На этом я не полечу! Вы думаете, почему я с него свалился? Да потому что боюсь высоты!
– Опять ты за своё! – приструнил его солдат. Вокруг его руки обвилась Полночь, она отбивалась, кусалась, царапалась и вообще всеми силами показывала, что кошки и ковры‑самолёты – непримиримые враги. Это само по себе могло испортить настроение кому угодно, но Абдулла понимал – мрачность солдата объясняется в основном тем, что принцессе Валерии, как выяснилось, всего‑то четыре года. Солдат мечтал стать женихом принцессы Валерии. А теперь, естественно, он чувствовал себя страшно глупо.
Абдулла ухватил бутылку с джинном – очень крепко – и устроился на ковре. Из деликатности он ничего не сказал о споре с солдатом, хотя было совершенно очевидно, что спор он выиграл без всяких натяжек. Да, ковёр они себе вернули, но, поскольку ему запретили следовать за ифритом, пользы от него для спасения Цветка‑в‑Ночи не будет никакой.
После длительного сражения солдату удалось более или менее надёжно пристроить на ковёр и себя, и Полночь, и свою шляпу с Шустриком‑Быстриком.
– Приказывайте, – велел он. Смуглое его лицо побагровело.
Абдулла всхрапнул. Ковёр плавно поднялся в воздух, отчего Полночь принялась выть и отбиваться, а бутылка в руках Абдуллы дрогнула.
– О изящное кружево чар, – сказал Абдулла, – о ковёр колдовской красы, молю тебя на умеренной скорости двинуться в сторону Кингсбери, но при этом пусть величайшая мудрость, вплетённая в твою ткань, позаботится о том, чтобы нас никто не увидел.
Ковёр послушно поднялся сквозь туман, направляясь вверх и к югу. Солдат сжал Полночь в руках. Из бутылки донёсся дрожащий хриплый голос:
– А что, обязательно было так беззастенчиво его улещивать?
– Этот ковёр, – отвечал Абдулла, – в отличие от тебя, напоён чарами столь утончёнными и чистыми, что внимает лишь самым цветистым речам. В душе он – поэт среди ковров.
Ковёр явно загордился. Он выпрямил потрёпанные края и плавно понёсся к золотому солнечному свету над туманом. Из горлышка бутылки высунулся крошечный синий язычок и с паническим писком «Кошмар!» скрылся обратно.
Поначалу ковру было очень легко сделать так, чтобы никто его не видел. Он просто летел над разлившимся внизу туманом, белым и плотным, словно молоко. Но солнце всё поднималось, и сквозь туман стали проглядывать, сверкая, зелёные с золотом поля, а потом белые дороги и редкие домики.
Шустрик‑Быстрик был потрясён. Он стоял на краю ковра, глядя по сторонам, и настолько явно был готов кувырнуться вниз, что солдату приходилось крепко держать его за крошечный пушистый хвостик.
Это было очень кстати. Ковёр метнулся к цепочке деревьев вдоль реки. Полночь вцепилась в него всеми своими коготками, а Абдулле лишь чудом удалось спасти солдатский ранец.
Солдата, судя по всему, слегка укачивало.
– Неужели нам настолько важно, чтобы нас не заметили? – спросил он, когда они заскользили мимо деревьев, виляя, словно бродяга, который прячется в живой изгороди.
– Думаю, да, – ответил Абдулла. – Согласно моему опыту, увидеть этого орла среди ковров – значит захотеть его заполучить. – И он рассказал солдату о всаднике на верблюде.
Солдат согласился, что Абдулла понимает всё правильно.
– Только вот мы из‑за этого очень уж замедлились, – заметил он. – Мне‑то кажется, что надо как можно скорее добраться до Кингсбери и предупредить короля, что за его дочерью охотится ифрит. За такого рода сведения короли обычно щедро вознаграждают. – Очевидно, теперь, когда солдату пришлось расстаться с мыслью о женитьбе на принцессе Валерии, он стал изобретать иные способы найти своё счастье.
– Не тревожьтесь, мы обязательно это сделаем, – заверил его Абдулла… И снова умолчал о споре.
Путь до Кингсбери занял весь остаток дня. Ковёр летел над руслами рек, вилял по рощам и лесам и разгонялся лишь тогда, когда земля внизу была совершенно пустой. Когда они, уже к вечеру, добрались до города – обширного скопления башен, обнесённого высокими стенами, которое превосходило Занзиб размерами раза в три, если не больше – Абдулла повелел ковру найти хорошую гостиницу поближе к королевскому дворцу и спустить их на землю там, где никто не заподозрит, как именно они сюда прибыли.
Ковёр повиновался – он заскользил над стенами, словно змея. После этого он полетел над крышами, следуя их изгибам подобно тому, как камбала следует изгибам морского дна. Абдулла, солдат и кошки тоже в изумлении глядели вниз и по сторонам. Улицы – и узкие, и широкие – были забиты роскошно одетыми людьми и дорогими каретами. Каждый дом казался Абдулле дворцом. Он смотрел на своды, шпили, богатую резьбу, золотые купола и мраморные мостовые, которым позавидовал бы сам Султан Занзибский. Бедные дома – если только можно назвать бедностью подобную пышность – были весьма изысканно украшены цветными узорами. А что касается лавок и магазинов, то обилие и качество товаров заставило Абдуллу понять, что занзибский Базар на деле убогий второсортный рынок. Неудивительно, что Султан так стремился к союзу с ингарийским принцем!
Гостиница, которую разыскал для них ковёр, расположенная неподалёку от огромных мраморных строений в самом центре Кингсбери, была по воле строителя усыпана рельефными изображениями всевозможных плодов, которые затем раскрасили яркими красками со щедрой позолотой. Ковёр мягко приземлился на покатую крышу гостиничной конюшни, ловко укрыв путников за золотой башенкой с позолоченным флюгером‑петушком на спице. Они сидели и глядели на всё это великолепие, поджидая, пока двор внизу опустеет. Во дворе находились двое слуг – они мыли позолоченную карету и болтали за работой.
Говорили они по большей части о хозяине гостиницы, который, судя по всему, очень любил денежки. Однако, когда слуги устали жаловаться на то, как мало им платят, один из них сказал:
– А что там слышно про того дальнийского солдата, который ограбил кучу народу на севере? Мне вроде говорили, он сюда направляется.
На что второй ответил:
– Да, он‑то уж точно дёрнет в Кингсбери. Все так делают. Только у городских ворот его уже ждут. Далеко ему не уйти.
Абдулла и солдат переглянулись.
– У вас есть другая одежда? – прошептал Абдулла.
Солдат кивнул и принялся яростно рыться в ранце. Вскоре он вытащил две рубахи наподобие крестьянских – со сборками и вышивкой на груди и спине. Абдулла удивился, откуда они у солдата.
– Сушились у околицы, – буркнул солдат, извлекая одёжную щётку и бритву. Прямо на крыше он переоделся в одну из рубах и приложил все усилия, чтобы отчистить штаны, не производя при этом шума. Однако самым шумным делом оказалось побриться, не имея в распоряжении ничего, кроме бритвы. Двое слуг то и дело оглядывались на сухой скрежет, доносившийся с крыши.
– Птица, наверно, – сказал один.
Абдулла натянул рубаху прямо поверх куртки, которая к этому времени была похожа на что угодно, кроме его лучшего наряда. Стало жарковато, но Абдулле бы не удалось вытащить из куртки все припрятанные деньги так, чтобы солдат не понял, сколько их у него. Он причесался одёжной щёткой, пригладил усы – на ощупь там теперь было не меньше дюжины волосков – а потом той же щёткой отряхнул штаны. После этого солдат подал Абдулле бритву и молча показал на косицу.
– Жертва великая, но мудрая, друг мой, – прошептал Абдулла. Он отрезал косицу и спрятал её в золотом петушке. Вид у солдата стал решительно другой. Теперь он был вылитый процветающий фермер с пышной шевелюрой. Абдулла надеялся, что сойдёт за младшего брата фермера.
Пока они этим занимались, двое слуг домыли карету и стали заталкивать её в каретный сарай. Проходя под крышей, на которой лежал ковёр, один из них спросил:
– А как тебе эта сплетня, что‑де кто‑то хочет украсть принцессу?
– Да не врут, наверно, – рассудил второй, – если ты об этом спрашиваешь. Говорят, придворный маг, бедняга, всё на карту поставил, только бы предупредить короля, а он не из таких, чтобы попусту гвалт поднимать.
Абдулла и солдат снова переглянулись. Губы солдата изобразили беззвучное проклятие.
– Ничего, – прошептал Абдулла. – Есть и другие способы заслужить награду.
Они ждали, пока слуги прошли обратно через двор и скрылись в здании гостиницы. Тогда Абдулла велел ковру спуститься во двор. Ковёр послушно спустился. Абдулла свернул ковёр, закатав внутрь бутылку с джинном, а солдат прихватил ранец и кошек. Они вошли в гостиницу, изо всех сил стараясь выглядеть солидно и скучно.
Их встретил хозяин. Абдулла, памятуя о разговорах слуг, небрежно вертел в пальцах золотой. Хозяин уставился на монету. Его суровый взгляд ни на миг не отрывался от золотого – на лица новых постояльцев хозяин, кажется, даже не взглянул. Абдулла был предельно учтив. Хозяин тоже. Он показал им приятную просторную комнату на третьем этаже. Он согласился прислать в номер ужин и устроить ванну.
– А для кисок… – начал было солдат. Абдулла пнул солдата в лодыжку. Со всей силы.
– И это всё, о лев среди владельцев гостиниц, – сказал он. – Однако, о ревностнейший из гостеприимцев, если бы ваши деятельные и бдительные прислужники могли предоставить нам корзину, подушку и блюдо лосося, то одна могущественная колдунья, которой мы намерены доставить этих исключительно даровитых животных, несомненно, весьма щедро вознаградила бы благодетеля.
– Поглядим, что тут можно сделать, сударь, – ответил на это хозяин.
Абдулла небрежно бросил ему золотой. Хозяин низко поклонился и попятился из комнаты. Абдулла был очень доволен собой.
– И нечего так надуваться! – рявкнул на него солдат. – Что нам теперь делать? Меня разыскивают, а король знает про ифрита!
Абдулле было приятно почувствовать, что теперь командует он, а не солдат.
– Да, но знает ли король о том, что над головой у него парит замок, полный принцесс и готовый принять его дочь? – уточнил он. – Вы забываете, друг мой, что у короля, в отличие от нас, не было возможности поговорить с ифритом с глазу на глаз. Этим можно воспользоваться…
– Как? – свирепо спросил солдат. – Вы что, можете придумать, как не дать этому ифриту утащить девчушку? Или, если уж на то пошло, как проникнуть в замок?
– Нет, но мне представляется, что магу всё это известно, – ответил Абдулла. – Думаю, нам надо изменить первоначальные замыслы. Вместо того чтобы разыскивать одного из придворных магов и душить его, можно разузнать, который из них лучше и заплатить ему за помощь.
– Ладно, только делайте это сами, – сказал солдат. – Любой колдун, который не даром ест свой хлеб, тут же распознает во мне дальнийца и я пикнуть не успею, как он позовёт полицию.
Угощение для кошек хозяин принёс самолично. Он вбежал в комнату с миской сливок, тщательно очищенной от косточек лососиной и тарелкой снетков. За ним следовала жена, женщина с таким же суровым взглядом, что и у мужа – она несла мягкую тростниковую корзинку и вышитую подушку. Абдулла изо всех сил старался не выглядеть слишком самодовольно.
– Благодарю, о просвещеннейший покровитель приютов, – сказал он. – Я непременно расскажу колдунье о твоей несравненной заботливости.
– Прекрасно, сударь, – ответила хозяйка. – Мы здесь, в Кингсбери, умеем с уважением относиться к тем, кто сведущ в волшебстве.
Самодовольство сменилось ужасом. Абдулла понял, что надо было прикинуться, будто он сам – волшебник. Отвести душу удалось, сказав:
– Надеюсь, эта подушка набита исключительно павлиньими перьями? У колдуньи, знаете ли, свои причуды…
– Конечно, сударь, – кивнула хозяйка. – Я в таких вещах разбираюсь.
Солдат кашлянул. Абдулла сдался:
– Нам с другом доверено доставить не только кошек, но и письмо. Оно адресовано любому волшебнику, но мы предпочли бы передать его самому придворному магу, однако по пути до нас дошли слухи о том, что его постигло какое‑то несчастье…
– Точно так, – вмешался хозяин, отпихнув супругу. – Один из придворных магов действительно пропал, но, к счастью, у нас их двое. Могу направить вас к оставшемуся, кудеснику Салиману… если угодно, сударь. – И он многозначительно поглядел на руки Абдуллы.
Абдулла вздохнул и вытащил свою самую большую серебряную монету. Хозяин снабдил его подробнейшими указаниями и взял монету, пообещав в скором времени и ванну, и ужин. Прибывшая ванна оказалась горячей, а ужин – вкусным. Абдулла был доволен. Пока солдат купался и мыл Шустрика‑Быстрика, Абдулла переложил своё достояние из куртки в пояс для денег, отчего ему сразу полегчало.
Солдату, должно быть, тоже полегчало. После ужина он уселся, положив ноги на стол и покуривая свою длинную глиняную трубку. Он весело отвязал шнурок от горлышка бутылки с джинном и принялся дёргать им перед скачущим Шустриком‑Быстриком.
– Да уж, чего и говорить, – заметил он, – в этом городе деньги решают всё. А когда вы собираетесь поговорить с придворным магом – прямо сегодня? По‑моему, чем скорее, тем лучше.
Абдулла согласился.
– Интересно, сколько он попросит за услуги, – сказал он.
– Много, – ответил солдат. – Разве что вам удастся устроить так, будто это вы делаете ему одолжение, выложив то, что нам наговорил ифрит. Так или иначе, – задумчиво продолжал он, выдёргивая шнурок прямо из проворных когтистых лапок Шустрика‑Быстрика, – сдаётся мне, что, если получится, не нужно сообщать ему про джинна и ковёр. Эти волшебные господа любят волшебные штуковины так же, как наш хозяин – золотишко. Нельзя же, чтобы он попросил их в уплату за труды. Может, оставите их тут, пока ходите? А я постерегу.
Абдулла помедлил. Звучало это разумно. Однако солдату он не доверял.
– Кстати, я должен вам золотой, – сообщил солдат.
– Правда? – поразился Абдулла. – В таком случае это самые удивительные новости, которые мне приходилось слышать с тех пор, как Цветок‑в‑Ночи заявила, будто я женщина!
– Мы же поспорили, – напомнил солдат. – Ковёр принёс ифрита, а он сулит нам даже больше неприятностей, чем обычно удаётся устроить нашему джинну. Вы выиграли. Держите. – И он бросил Абдулле через комнату золотую монету.
Абдулла поймал её, спрятал в карман и рассмеялся. Солдат был человек и вправду честный, только на свой лад. Абдулла весело сбежал вниз, погрузившись в мысли о том, что скоро можно будет наконец пойти по следу Цветка‑в‑Ночи, а там его перехватила хозяйка и ещё раз подробно рассказала, как найти дом придворного мага Салимана. Абдулла был в таком приподнятом настроении, что без малейших терзаний расстался с ещё одной серебряной монетой.
Дом оказался недалеко от гостиницы, но находился он в Старом Городе, а это значило, что путь туда лежал по лабиринту переулков и потайных двориков. Уже спустились сумерки, и в тёмно‑голубом небе над шпилями и куполами зажглись две‑три крупные расплывчатые звёзды, однако улицы Кингсбери были ярко освещены большими сияющими серебряными шарами, которые плавали над головой, словно луны.
Абдулла глядел на них, думая, не колдовские ли это устройства, и тут заметил чёрную четырехлапую тень, которая кралась рядом с ним по крышам. Это могла быть любая чёрная кошка, вышедшая поохотиться на кровле, однако Абдулла знал, что это Полночь. Ошибиться было невозможно – Полночь обладала неповторимой манерой красться. Поначалу Полночь исчезла в глубокой тьме чердачного оконца, и Абдулла решил, будто она ищет голубиное гнездо или ещё какое‑нибудь неподобающее угощение для Шустрика‑Быстрика. Но она объявилась снова, когда Абдулла уже до половины прошёл следующий переулок, беззвучно побежала по карнизу у него над головой, и он понял, что она идёт за ним.
А когда он пересёк узкий дворик, посреди которого росли деревца в кадках, и увидел её силуэт на фоне неба – она прыгала с одного водосточного жёлоба на другой, чтобы тоже попасть в этот дворик, – Абдулле стало ясно, что она его преследует. Зачем – он не понимал. Он поглядывал на неё, шагая по двум следующим переулкам, но заметил её лишь однажды – на вершине арки над дверью. Когда же он свернул во двор, мощённый булыжником, где стоял дом придворного мага, Полуночи видно не было. Абдулла пожал плечами и направился к входу в дом.
Это был красивый узкий дом с ромбовидными стёклами в окнах и переплетёнными магическими символами, нарисованными на старых неровных стенах. В латунных чашах по обе стороны входной двери пылали высокие языки жёлтого пламени. Абдулла ухватился за молоток, сделанный в виде хитрой физиономии с кольцом в зубах, и храбро постучал.
Дверь открыл слуга с длинным кислым лицом.
– Извините, сударь, но маг очень занят, – сказал слуга. – Вплоть до дальнейших распоряжений он никого не принимает. – И он начал закрывать дверь.
– О лучезарнейший из лакеев и светлейший из слуг, подождите! – воскликнул Абдулла. – То, что я хочу рассказать, касается ни много, ни мало как опасности, которая грозит королевской дочери!
– Магу об этом всё известно, сударь, – сказал слуга и продолжил закрывать дверь. Абдулла ловко всунул в щель ногу.
– Выслушайте меня, о премудрый прислужник! – взмолился он. – Я пришёл…
За спиной у слуги раздался молодой женский голос:
– Минутку, Манфред! Я уверена, это важно!
И дверь снова распахнулась.
Когда слуга исчез с порога и объявился где‑то в глубине прихожей, Абдулла несколько оторопел. Место слуги заняла невероятно прелестная юная дама с тёмными кудрями и живым личиком. Абдулле хватило одного взгляда, чтобы понять, что на свой северный лад она так же красива, как и Цветок‑в‑Ночи, однако после этого он почувствовал необходимость скромно отвести взор. Дама, по всей очевидности, ожидала дитя. В подобном интересном положении занзибские женщины на людях не показываются. Абдулла не знал, куда девать глаза.
– Я жена мага, Летти Салиман, – сказала эта юная дама. – С чем вы пришли?
Абдулла поклонился. Это помогло не отводить взгляд от порога.
– О плодоносная луна прекрасного Кингсбери, – промямлил он, – знайте же, что я Абдулла, сын Абдуллы, торговец коврами из далёкого Занзиба, и принёс я вести, которые ваш супруг, несомненно, пожелает услышать. Передайте ему, о светило колдовского дома, что сегодня утром я беседовал с могущественным ифритом Хазруэлем относительно драгоценнейшей дочери короля.
Судя по всему, занзибские обычаи были Летти в диковинку.
– О небо! – воскликнула она. – То есть, какая учтивость! И ведь вы говорите истинную правду! Думаю, вам нужно немедленно поговорить с Беном. Входите, пожалуйста.
Она посторонилась, пропуская Абдуллу в дом, Абдулла, по‑прежнему скромно опустив глаза, шагнул внутрь. И тут же что‑то шлёпнулось ему на спину. Затем это что‑то оттолкнулось когтистыми лапами и пронеслось у него над головой, с размаху приземлившись на внушительный живот Летти. Прихожая наполнилась колёсным скрежетом.
– Полночь! – сердито окликнул Абдулла, качнувшись вперёд.
– Софи! – закричала Летти, качнувшись назад с кошкой в объятиях. – Ой, Софи, я же чуть с ума не сошла, так волновалась! Манфред, бегите скорее за Беном! Не важно, чем он там занят, это срочно!

Глава шестнадцатая, 
в которой с Полуночью и Шустриком‑Быстриком происходят странные вещи 

Было много беготни и сумятицы. Появились ещё два лакея, за ними – молодой человек в длинных синих одеждах, а следом и второй такой же, по всей видимости – ученики мага. Все эти люди забегали туда‑сюда и Летти тоже бегала по прихожей с Полуночью на руках, выкрикивая распоряжения. Тут ещё выяснилось, что Манфред указывает Абдулле на кресло и торжественно вручает ему бокал вина. Поскольку этого от него, видимо, ждали, Абдулла, несколько смущённый происходящим, уселся в кресло и принялся пить вино.
Стоило ему решить, что так теперь будет всегда, как всё разом прекратилось. Откуда‑то возник высокий властный человек в чёрном плаще.
– Что тут, прах побери, происходит? – спросил этот человек.
Поскольку это выражение полностью описывало чувства Абдуллы, он почувствовал к хозяину дома некоторую симпатию. У хозяина были блекло‑рыжие волосы и усталое грубоватое лицо. Чёрный плащ окончательно убедил Абдуллу в том, что это кудесник Салиман, хотя он в любой одежде выглядел бы как волшебник. Абдулла встал с кресла и поклонился. Маг наградил его взглядом, полным грубоватого удивления, и повернулся к Летти.
– Бен, он из Занзиба, – затараторила Летти, – и что‑то знает про опасность, грозящую принцессе. И он привёл с собой Софи. Она кошка! Бен, немедленно преврати её обратно, слышишь?!
Летти принадлежала к тем женщинам, которые чем сильнее расстроены, тем больше хорошеют. Абдулла ничуть не удивился, когда кудесник Салиман нежно взял её под локти и прожурчал: «Конечно, любовь моя», а затем поцеловал в лоб. Абдулла печально задумался, будет ли у него когда‑нибудь возможность поцеловать так Цветок‑в‑Ночи или добавить, как добавил придворный маг: «Не нервничай, помни о малыше».
После этого кудесник бросил через плечо:
– Закройте кто‑нибудь входную дверь, а? О том, что здесь делается, уже знает пол‑Кингсбери!
Это ещё больше расположило Абдуллу к магу. До сих пор ему страстно хотелось подняться и захлопнуть дверь, удерживало его от этого лишь опасение нарушить своеобразный местный обычай в кризисной ситуации оставлять дверь открытой. Он снова поклонился, тут маг наконец развернулся и посмотрел на него.
– Так что же случилось, молодой человек? – спросил маг. – Откуда вы узнали, что эта кошка – сестра моей жены?
Этот вопрос Абдуллу несколько огорошил. Он представления не имел о человеческой природе Полуночи, не говоря уже о её родстве с придворным магом, объяснил это – несколько раз – однако вовсе не был уверен, что хоть кто‑то его слушал. Все были несказанно рады видеть Полночь и поэтому с лёгкостью решили, будто Абдулла привёл её в дом из чисто дружеских побуждений.
Кудесник Салиман не только не стал требовать с Абдуллы щедрой платы, – напротив, он вёл себя так, словно сам был что‑то должен Абдулле, а когда Абдулла принялся возражать, сказал:
– Хорошо, пойдёмте поглядим, как она превратится обратно.
Сказал он это так приветливо и доверительно, что Абдулла проникся к нему ещё большей симпатией и дал толпе увлечь себя в просторную комнату, которая, по всем признакам, должна была находиться в задней половине дома, только вот Абдулла никак не мог отделаться от мысли, что на самом деле она находится совсем в другом месте. Пол и стены кренились в стороны совершенно непривычным образом.
Абдулле прежде не приходилось наблюдать колдовство в действии. Он с интересом озирался, поскольку комната была битком набита затейливыми магическими устройствами. Прямо перед ним были какие‑то изысканные стеклянные сосуды, над которыми вился нежный дымок. За ними в начертанных на полу загадочных знаках стояли массивные свечи странного вида, а ещё дальше высились непонятные фигуры из сырой глины. В отдалении Абдулла заметил фонтан из пяти струй, падавших причудливыми геометрическими узорами и скрывавших половину таинственных волшебных предметов на той стороне комнаты.
– Здесь работать тесно, – сказал кудесник Салиман, вихрем промчавшись через все эти странности. – Пусть тут всё само крутится, а мы пойдём в следующую комнату. Да побыстрее!
Все кинулись в небольшую каморку, в которой было совсем пусто, только по стенам висели круглые зеркала. Тут Летти бережно усадила Полночь на сине‑зелёный камень, который высился посреди каморки, где гостья и устроилась, тщательно вылизывая внутреннюю часть передних лапок и делая вид, будто происходящее её не касается, а тем временем все прочие, в том числе Летти и слуги, принялись лихорадочно сооружать над ней подобие шатра из длинных серебряных шнуров.
Абдулла благоразумно прислонился к стене и стал наблюдать. Он уже начал жалеть о том, что так легкомысленно заверил мага, будто тот ему ничего не должен. Надо было воспользоваться случаем и спросить, как добраться до воздушного замка. Однако он рассудил, что, поскольку пока его так или иначе никто не слушает, стоит подождать, пока всё успокоится. Между тем серебряные шнуры приобрели очертания серебряных звёзд, и Абдулла глядел на суматоху, иногда чувствуя лёгкое головокружение, потому что суматоха отражалась в зеркалах – там все казались маленькими, деловитыми и перекошенными. Зеркала выгибались так же причудливо, как и пол и стены.
Наконец кудесник Салиман хлопнул в большие костистые ладоши.
– Хорошо, – сказал он. – Летти останется мне помочь. Всех прочих прошу уйти в соседнюю комнату и следить, чтобы охранные чары принцессы оставались на месте.
Ученики и слуги бросились вон. Кудесник Салиман простёр руки. Абдулла твёрдо решил внимательно смотреть и запомнить всё, что будет происходить. Однако почему‑то, едва началось колдовство, ему стало совсем непонятно, что, собственно, делается. То есть, конечно, что‑то делалось, это точно, но казалось, будто оно вовсе и не делается. Всё равно что слушать музыку, не различая высоты звуков. Кудесник Салиман то и дело выкрикивал глухие странные слова, от которых в комнате всё плыло и в голове у Абдуллы тоже, а от этого глядеть, что происходит, становилось ещё труднее. Но труднее всего Абдулле было справляться с зеркалами на стенах.
Эти зеркала всё показывали круглые картинки, которые на первый взгляд казались отражениями, но на самом деле были вовсе не ими – или не совсем ими. Стоило Абдулле взглянуть в какое‑нибудь зеркало, как оно показывало узор из шнуров, сиявших серебряным светом – всякий раз новый: то звезду, то треугольник, то шестиугольник, то ещё какой‑нибудь угловатый таинственный знак – а между тем шнуры в комнате вовсе не сияли. Несколько раз зеркало показало кудесника Салимана с простёртыми руками, а в комнате руки у него были опущены. Ещё зеркало показывало Летти, неподвижно стоящую, стиснув руки, с видом тревожным и взволнованным. Но всякий раз, когда Абдулла смотрел на подлинную Летти, она ходила по комнате, делая странные пассы и сохраняя каменное спокойствие. Полуночи в зеркалах не было вовсе. Правда, в комнате её крошечную чёрную фигурку оказалось тоже почти не видно.
А потом шнуры вдруг разом вспыхнули тусклым серебром и пространство внутри шатра наполнилось туманом. Маг приглушённо произнёс последнее слово и сделал шаг назад.
– Вот зараза! – донеслось из‑за шнуров. – Я же вас теперь совсем не чую!
При этих словах маг улыбнулся, а Летти расхохоталась. Абдулла прищурился, чтобы разглядеть ту особу, которая так их забавляла, но был вынужден почти сразу же отвести глаза. На молодой женщине, скорчившейся среди шнуров, вовсе не было одежды, что в сложившихся обстоятельствах более чем извинительно. Беглого взгляда Абдулле было достаточно, чтобы понять, что молодая женщина, в отличие от темнокудрой Летти, светловолоса, а в остальном совершенно такая же. Летти побежала в угол и вернулась с одеянием колдовского зелёного цвета. Когда Абдулла отважился поднять глаза, молодая женщина была задрапирована в плащ, словно в халат, а Летти пыталась одновременно обнять её и помочь выйти из серебряного шатра.
– Ой, Софи! Что же случилось? – восклицала она.
– Погоди, – охнула Софи. Поначалу ей было трудно удерживать равновесие на двух ногах, но она обняла Летти, а потом покачнулась в сторону придворного мага и обняла его тоже. – Без хвоста так непривычно! – заметила она. – Спасибо тебе огромное, Бен. – Затем она двинулась к Абдулле, причём идти ей было заметно легче. Абдулла вжался в стену, опасаясь, что она и его тоже обнимет, однако Софи лишь сказала:
– Наверное, вы не понимали, почему я за вами увязалась. А беда в том, что в Кингсбери я всё время умудряюсь заблудиться!
– Рад, что сумел вам услужить, о самая очаровательная из зачарованных, – отвечал Абдулла несколько неловко. Он не был уверен, что с Софи удастся поладить лучше, чем ему это удавалось с Полуночью. Его неприятно поразило, что для столь молодой женщины она слишком уж своевольна – почти как сестра первой жены его отца Фатима.
Летти продолжала допытываться, кто же превратил Софи в кошку, а кудесник Салиман, придворный маг, встревоженно спрашивал:
– Софи, неужели это значит, что Хоул тоже бродит где‑то в обличье зверя?
– Нет, нет, – замотала головой Софи и вдруг стало ясно, что она тоже очень тревожится. – Понятия не имею, где сейчас Хоул. Понимаете, ведь это он превратил меня в кошку.
– Что? Родной муж превратил тебя в кошку?! – возмутилась Летти. – Вы что, опять поругались?
– Да, но поругались мы по делу, – ответила Софи. – Понимаешь, кто‑то угнал бродячий замок. У нас на всё про всё оказалось всего‑то полдня, и только потому, что Хоул как раз работал над пророчеством для короля. А пророчество возьми и покажи, что нечто страшно могущественное вот‑вот угонит бродячий замок, а потом похитит принцессу Валерию. Хоул сказал, что немедленно предупредит короля. Кстати, он это сделал?
– Разумеется, да, – кивнул кудесник Салиман. – С принцессы не сводят глаз. Я призвал духов и поставил в соседней комнате охранные чары. Если что‑то и грозит принцессе, через такую защиту ему не пробиться.
– Хвала небесам! – вздохнула Софи. – Прямо гора с плеч. А ты знаешь, что это ифрит?
– Ифриту тоже не пробиться, – заверил её Салиман. – А что Хоул‑то делал?
– Ругался, – прошипела Софи. – По‑валлийски. А потом отослал Майкла и нового ученика тоже. И меня хотел отослать. Но я ему говорю: если они с Кальцифером тут, то я тоже, и неужели он не может наложить на меня такое заклятье, чтобы ифрит меня просто не заметил? И мы об этом чуточку поспорили…
– И с чего вдруг? – хихикнула Летти. Лицо у Софи явственно порозовело, и она с достоинством вскинула голову:
– В общем, Хоул принялся нудить – пусть, мол, я не путаюсь под ногами, безопаснее всего мне будет в Уэльсе, у его сестрицы, а он же знает – я её на дух не переношу, а я ему говорю: от меня больше проку здесь, в замке, если похититель не будет знать, что я здесь. Ну и, в общем… Тут она закрыла лицо руками. – В общем, когда появился ифрит, мы всё ещё ругались. Раздался жуткий рёв, всё потемнело и перепуталось. Помню, что Хоул выкрикивал кошачье заклинание – он так спешил, что половину слов глотал – а потом как заорёт на Кальцифера…
– Кальцифер – их огненный демон, – учтиво объяснила Летти Абдулле.
– Как заорёт, чтобы Кальцифер убирался прочь и спасался, потому что с ифритом им даже вдвоём не справиться, – продолжала Софи. – И тут замок взлетел надо мной, будто крышка с маслёнки. А когда я пришла в себя, то была уже кошкой в горах к северу от Кингсбери.
Летти с кудесником Салиманом переглянулись над склонённой головой Софи.
– А почему именно в тех горах? – удивился кудесник Салиман. – Ведь замка поблизости не было…
– Замок находится в четырёх местах сразу, – ответила Софи. – Думаю, что меня выбросило где‑то посерёдке. Могло быть хуже. Там оказалось полно птиц и мышей.
Прелестное личико Летти сморщилось от отвращения.
– Софи! – запищала она. – Ты ела мышей?!
– А почему бы и нет? Кошки их едят, – ответила Софи, снова с достоинством вскидывая голову. – Мыши очень вкусные. А вот от птиц я не в восторге. Перьями можно подавиться. Только… – Она всхлипнула и снова закрыла лицо руками. – Только для меня это было неудачное время. Примерно через неделю после этого родился Морган, и он, конечно, котёнок…
Это повергло Летти ещё в больший ужас, нежели известие о том, что её сестра питалась мышами. Она расплакалась и порывисто обняла Софи:
– Ой, Софи! И как же ты?..
– Как и все кошки, – сказала Софи. – Кормила да вылизывала. Не бойся, Летти. Я его оставила с одним солдатом, другом Абдуллы. Этот человек убьёт всякого, кто обидит его котёночка. По‑моему, – обернулась она к кудеснику Салиману, – теперь мне надо сходить за Морганом, чтобы ты и его превратил в человека.
Кудесник Салиман был не в меньшем расстройстве, чем Летти.
– Жалко, что я этого раньше не знал! – проговорил он. – Если он родился в кошачьем обличье под воздействием того же заклинания, то весьма вероятно, что он уже превратился. Сейчас узнаем. – Он подошёл к одному из круглых зеркал на стене и стал делать круговые пассы.
Зеркало тут же отразило комнату в гостинице – точнее, все зеркала отразили её под разными углами, словно бы висели на её стенах. Абдулла смотрел то в одно, то в другое, и то, что он там увидел, встревожило его не меньше, чем остальных. Ковёр‑самолёт по какой‑то причине был расстелен на полу. На нём лежал толстенький розовый голый младенец. Хотя этот младенец был ещё совсем мал, Абдулле стало ясно, что характер у него не слабее, чем у Софи. И он всячески проявлял этот характер. Руки и ноги молотили воздух, лицо перекосилось от ярости, а рот стал сердитой квадратной пещеркой. Хотя звуков из зеркал не доносилось, было ясно, что Морган не на шутку разозлился.
– А это кто? – спросил кудесник Салиман. – Я его раньше не видел.
– Дальнийский солдат, о созидатель чудес, – понуро отвечал Абдулла.
– Кого‑то он мне напоминает, – заметил придворный маг.
Солдат стоял рядом с вопящим младенцем, вид у него был беспомощный и перепуганный. Вероятно, он надеялся, что джинн сумеет что‑то сделать. Так или иначе, в одной руке у него была бутылка. Однако джинн вырывался из бутылки несколькими струйками растерянного синего дыма, а на конце каждой струйки виднелась голова с зажатыми ушами, и вид у всех голов был такой же беспомощный, как и у солдата.
– Бедный ребёночек! – ахнула Летти.
– Лучше скажи – бедный солдатик, – отозвалась Софи. – Морган вне себя. Он же никогда не был никем, кроме котёнка, а котята умеют гораздо больше, чем маленькие дети. Он злится, потому что не умеет ходить. Бен, а ты не можешь…
Последние слова Софи заглушил оглушительный треск рвущегося шёлка. Комната содрогнулась. Кудесник Салиман что‑то крикнул и бросился к двери – а там ему пришлось поспешно отскочить в сторону. Целая толпа визжащих и воющих непонятных существ  вывалилась из стены у двери и скрылась в противоположной стене. Мчались существа так быстро, что разглядеть их не удалось, но на людей они похожи не были. У Абдуллы остались смутные воспоминания о множестве когтистых лап, о чём‑то струящемся и вовсе безногом, о тварях с одним безумным глазом и о других тварях со множеством глаз, словно у насекомых. Он видел зубастые головы, длинные языки, огненные хвосты. Одно из существ, которое двигалось быстрее прочих, казалось и вовсе комом грязи.
Потом они исчезли. Дверь распахнулась и вбежал перепуганный ученик.
– Сударь, сударь! Чары разрушены! Мы не смогли удержать…
Кудесник Салиман схватил молодого человека за руку и потащил его в соседнюю комнату, крича через плечо:
– Вернусь, когда смогу! Принцесса в опасности!
Абдулла поглядел в зеркало, чтобы посмотреть, как там солдат с младенцем, однако теперь зеркала не показывали ничего, кроме уставившихся в них встревоженных лиц – его собственного, Софи и Летти.
– Зараза! – сказала Софи. – Летти, ты можешь их запустить?
– Нет. Они только Бена слушаются, – ответила Летти.
Абдулла подумал о расстеленном ковре и о бутылке с джинном в руке солдата.
– В таком случае, о парные жемчужины и прелестнейшие пери, – сказал он, – я, с вашего позволения, поспешу обратно в гостиницу, покуда постояльцы не стали очень уж жаловаться на шум.
Софи и Летти хором ответили, что тоже идут. Абдулла был не вправе их винить, однако в течение ближайших минут едва не начал это делать. Летти, в её интересном положении, судя по всему, не могла быстро бегать по улицам. Когда они пробирались через руины и развалины разрушенных чар в соседней комнате, кудесник Салиман на секунду отвлёкся от лихорадочного строительства среди хаоса каких‑то новых устройств и велел Манфреду заложить коляску. Манфред умчался выполнять приказ, а Летти увела Софи наверх, чтобы переодеть во что‑нибудь приличное.
Абдуллу оставили мерить шагами прихожую. К чести всех участников, ждать ему пришлось не больше пяти минут, однако за это время Абдулла раз десять подходил к входной двери и дёргал её, чтобы лишний раз убедиться – дверь заколдована и открыть её невозможно. Он думал, что сойдёт с ума. Прошло добрых сто лет, прежде чем в прихожую спустились Софи и Летти – обе в элегантных нарядах для визитов – и Манфред распахнул дверь, за которой на булыжной мостовой обнаружилась открытая коляска, запряжённая прекрасным гнедым мерином. Абдулле страстно хотелось одним прыжком вскочить в эту коляску и подхлестнуть этого мерина. Но это было бы совсем неучтиво. Ему пришлось ждать, пока Манфред подсадит в коляску дам и заберётся на козлы. Не успел Абдулла втиснуться рядом с Софи, как коляска тронулась, элегантно стуча колёсами по мостовой, но ему всё равно казалось, что едут они непростительно медленно. Ему была невыносима сама мысль о том, чем там занимается солдат.
– Надеюсь, Бен сумеет быстро поставить новые охранные чары для принцессы, – тревожно твердила Летти, когда они резво покатили по просторной площади.
Не успели эти слова слететь с её губ, как раздалась целая череда частых взрывов – словно крайне неумело устроенный фейерверк. Где‑то отчаянно и торопливо зазвонил колокол – бом‑бом‑бом.
– Что это? – спросила Софи, а потом ответила на собственный вопрос, указывая в небо и крича: – Ой, прах побери! Вон, вон, вон!
Абдулла извернулся и поглядел, куда она показывает. Он едва успел заметить чёрное покрывало крыльев, закрывшее звёзды над ближайшими куполами и шпилями. Ниже, на верхушках нескольких башен, он заметил несколько крошечных вспышек и грохот – стражники пытались стрелять по крыльям. Абдулла мог бы им объяснить, что против ифрита подобные меры бессильны. Ифрит махал себе крыльями и кругами поднимался всё выше, а потом исчез в густой синеве ночного неба.
– Это ваш приятель ифрит, – сказала Софи. – Ух, зря мы отвлекли Бена в самый ответственный момент.
– Ифрит так и рассчитывал, о некогда пушистая прелестница, – отвечал Абдулла. – Вспомните, ведь он говорил, что один из нас поможет ему похитить принцессу.
Тут сигнал тревоги подхватили и другие колокола. Горожане выбежали на улицы и стали глядеть в небо. Коляска катилась вперёд среди нарастающего гула и вынуждена была сбавить ход, поскольку на улице становилось тесно. Судя по всему, горожанам в точности было известно, что произошло.
– Принцессу украли! – слышал кругом Абдулла. – Принцессу Валерию унёс дьявол!
По большей части горожане были испуганы и ошарашены, но доносились и другие голоса:
– Этого придворного мага повесить мало! За что ему деньги‑то платят?
– Ой, мама! – ахнула Летти. – Ведь король ни за что не поверит, сколько Бену пришлось трудиться, чтобы этого не случилось!
– Не бойся, – сказала Софи. – Как только заберём Моргана, я пойду и всё королю расскажу. У меня здорово получается всё ему рассказывать.
Абдулла ей поверил. Он ёрзал на сиденье от нетерпения.
Прошло ещё лет сто, хотя на деле, возможно, не больше пяти минут, и коляска проложила себе путь через забитый народом двор гостиницы. Там было очень тесно и все как один глядели вверх.
– Я видел крылья! – услышал Абдулла похвальбу какого‑то человека. – Это была чудовищная птица с принцессой в когтях!
Коляска остановилась. Абдулла мог наконец дать волю нетерпению. Он спрыгнул наземь, крича:
– Дорогу, дорогу, добрые люди! Прибыли две ведьмы по важному делу!
Продолжая кричать и толкаться, он умудрился быстро провести Софи и Летти к дверям и впихнуть их внутрь. Летти была страшно смущена.
– Зря вы это сказали! – шепнула она. – Бен не хочет, чтобы все знали, что я ведьма!
– Сейчас ему не до того, – ответил Абдулла. Он подтолкнул сестёр к лестнице мимо остолбеневшего хозяина.
– Это колдуньи, о которых я тебе рассказывал, о ангел гостиничного дела, – сообщил Абдулла хозяину. – Они тревожатся о кошках. Он помчался по лестнице. Он перегнал Летти, потом Софи и одним прыжком преодолел следующий пролёт. И распахнул дверь номера.
– Только не волнуйся!.. – начал он – и замер, поняв, что кругом стоит полная тишина.
В комнате никого не было.

Глава семнадцатая, 
в которой Абдулла наконец добирается до Воздушного замка 

Среди остатков ужина на столе стояла корзина с подушкой. На одной из кроватей виднелась вмятина, над которой вился табачный дым, словно солдат лежал там и покуривал до самого последнего момента. Окно было закрыто. Абдулла кинулся к нему, намереваясь распахнуть его и выглянуть наружу – ни для чего особенного, а просто потому, что ничего другого ему в голову не пришло – и споткнулся о блюдечко, полное сливок. Блюдечко перевернулось, длинной полосой выплеснув желтовато‑белые сливки на ковёр‑самолёт.
Абдулла замер, глядя на ковёр. По крайней мере, ковёр на месте. Что это могло значить? В комнате не было ни следа солдата и, разумеется, ни следа голосистого младенца. А ещё, понял Абдулла, обежав глазами все углы, в комнате не было ни следа бутылки с джинном.
– Какой кошмар! – воскликнула Софи, появляясь в дверях. – Где же он? Он не мог уйти далеко – ковёр‑то здесь!
Абдулла от души пожалел, что не чувствует в себе подобной уверенности.
– Не хотелось бы волновать вас, о мать быстроходнейшего из младенцев, – заметил он, – однако вынужден заключить, что джинн, по всей видимости, тоже пропал.
Лоб Софи прорезала озадаченная морщинка.
– Какой ещё джинн?
Пока Абдулла вспоминал, что, когда Софи была в кошачьем обличье, ему всегда казалось, будто она вообще не замечает джинна, в дверях появилась и Летти – она задыхалась и держалась за бок.
– Что случилось? – пропыхтела она.
– Их тут нет, – ответила Софи. – Наверное, солдат отнёс Моргана к хозяйке. Она‑то должна понимать в младенцах.
Чувствуя, что цепляется за соломинку, Абдулла предложил:
– Я пойду разузнаю.
Ведь вполне вероятно, что Софи права, подумал он, перепрыгивая первый пролёт. Именно так поступили бы большинство мужчин, внезапно оказавшись один на один с вопящим младенцем, – если, конечно, в другой руке у этого мужчины нет бутылки с джинном.
Нижний пролёт заполонили поднимавшиеся люди – люди в тяжёлых сапогах и чем‑то вроде мундиров. Вёл их хозяин.
– На втором этаже, господа, – говорил он. – Дальниец соответствует вашему описанию, а косицу он мог и отстричь, а парень помоложе, очевидно, его сообщник, о котором вы говорите.
Абдулла повернулся и на цыпочках побежал наверх, перескакивая через ступеньку.
– Полная катастрофа, о неотразимейшие из сестёр, – прошептал он Софи и Летти. – Хозяин – коварный корчмарь – привёл полицейских, чтобы арестовать нас с солдатом. Что же нам теперь делать?
Настало время передать бразды правления решительной женщине. Абдулла был рад, что Софи принадлежит к этой породе. Она немедленно принялась действовать. Она закрыла дверь и задвинула засов.
– Одолжи мне платок, – сказала она Летти. И, когда Летти дала ей платок, Софи опустилась на колени и вытерла сливки с ковра‑самолёта. – Идите сюда, – велела она Абдулле. – Садитесь со мной на ковёр и прикажите ему лететь туда, где сейчас находится Морган. Летти, ты останешься здесь и задержишь полицию. Не думаю, что ковёр сможет тебя поднять.
– Ладно, – кивнула Летти. – Я всё равно хочу вернуться к Бену до того, как король предъявит ему обвинения. Только сначала я вгоню хозяину ума куда следует. Хорошая будет разминка перед королевской аудиенцией. – Летти была не менее решительна, чем её сестра, – она расправила плечи и растопырила локти, так что сразу стало понятно, что ни хозяина, ни полицию в ближайшем будущем не ждёт ничего хорошего.
Абдулла был рад и за Летти. Он пристроился на ковре и тихонько всхрапнул. Ковёр дрогнул. Дрожал он неохотно.
– О достославная ткань, о коралл и карбункул среди ковров, – сказал Абдулла, – этот несчастный неуклюжий смерд молит извинить его за то, что он пролил сливки на твой бесценный ворс…
В дверь застучали тяжёлые кулаки.
– Именем короля, откройте! – закричали снаружи.
Времени улещивать ковёр не осталось.
– Ковёр, молю тебя, – шепнул Абдулла, – доставь нас с этой дамой туда, куда солдат отнёс младенца!
Ковёр раздражённо поёжился, однако послушался. Он метнулся вперёд в обычной своей манере – прямо в закрытое окно. На сей раз Абдулла был достаточно внимателен и успел заметить стекло и тёмный переплёт, мелькнувшие перед ним, словно водяная гладь, а потом они пролетели сквозь окно и взмыли над серебряными шарами, освещавшими улицы. Но видела ли это Софи, Абдулла сомневался. Она обеими руками вцепилась Абдулле в локоть и, как ему показалось, накрепко зажмурилась.
– Ужасно боюсь высоты! – сказала она. – Надеюсь, это недалеко.
– Этот ковёр, о благонравнейшая из ведьм, понесёт нас со всей возможной скоростью, – отозвался Абдулла, стараясь одновременно убедить в этом и Софи, и ковёр. Получилось это у него или нет – оставалось неизвестным. Софи по‑прежнему больно вцеплялась ему в локоть, время от времени охая от ужаса, а ковёр, заложив быстрый, головокружительный вираж над самыми башнями и огнями Кингсбери, повертелся возле куполов, которые, по всей видимости, принадлежали дворцу, и зашёл на новый круг над городом.
– Да что же он вытворяет? – пискнула Софи. Видимо, глаза у неё были зажмурены не полностью.
– Спокойствие, о хладнокровнейшая из колдуний, – утешил её Абдулла. – Он всего лишь кружит, чтобы набрать высоту, как это в обычае у птиц. – В глубине души он был уверен, что ковёр сбился со следа. Однако, когда на третьем круге огни и купола Кингсбери стали уходить вниз, Абдулла понял, что случайно сказал истинную правду. Теперь ковёр поднялся на несколько сотен футов вверх. На четвёртом круге, который был шире третьего, хотя столь же стремителен, Кингсбери превратился в кучку огоньков‑самоцветов далеко‑далеко внизу.
Когда Софи случайно глянула вниз, её передёрнуло. Она ещё крепче вцепилась в Абдуллу, хотя казалось, что крепче уже некуда.
– Небеса милосердные и немилосердные! – ахнула она. – Мы всё ещё летим вверх! Ой, этот мерзкий солдат наверняка потащил Моргана в погоню за ифритом!
Они забрались так высоко, что Абдулла начал опасаться, не окажется ли Софи права.
– Не сомневаюсь, что он хотел спасти принцессу – в надежде на солидное вознаграждение, – сказал Абдулла.
– Незачем было тащить с собой моего ребёнка! – объявила Софи. – Уж я до него доберусь! Только как ему это удалось – без ковра?
– Должно быть, он приказал джинну последовать за ифритом, о луна материнства, – объяснил Абдулла.
На что Софи снова удивилась:
– Какому ещё джинну?
– Заверяю вас, о светлейшая из колдовских голов, что мне принадлежал не только ковёр, но и джинн, хотя вы, по всей видимости, ни разу не обратили на него внимания, – терпеливо сказал Абдулла.
– Верю вам на слово, – смилостивилась Софи. – Говорите, не молчите. Говорите – а не то я посмотрю вниз, а если я посмотрю вниз, то упаду, я точно знаю!
А поскольку Софи не ослабляла мёртвой хватки, Абдулла понимал, что, если она упадёт, он неминуемо последует за ней. Кингсбери превратился в яркую мерцающую точку, вспыхивавшую то с одной стороны ковра, то с другой. Ковёр продолжал подниматься по спирали. Остальная Ингария расстилалась вокруг, словно огромное тёмно‑синее блюдо. При мысли о том, что придётся нырнуть на такую глубину, Абдулла перепугался почти так же, как Софи. Он поспешно принялся рассказывать ей о своих приключениях – как он познакомился с Цветком‑в‑Ночи, как Султан заточил его в темницу, как люди Кабула Акбы – которые на самом деле были ангелы – выловили бутылку с джинном из оазисного озерца и как трудно оказалось выдумать желание, которое свирепый джинн не смог бы обратить во зло.
К этому времени Абдулла увидел пустыню – та казалась бледным морем к югу от Ингарии, хотя ковёр уже поднялся так высоко, что внизу было почти ничего не различить.
– Теперь я понимаю: солдат согласился, что я выиграл спор, поскольку хотел убедить меня в своей честности, – сокрушался Абдулла. – Думаю, он с самого начала хотел украсть джинна, да и ковёр, должно быть, тоже.
Софи стало интересно. К великому облегчению Абдуллы, она даже несколько ослабила хватку.
– Нельзя винить этого джинна за то, что он всех ненавидит, – заметила она. – Вспомните, каково вам было, когда вас заперли в подземелье.
– Но солдат… – начал было Абдулла.
– Это совсем другое дело! – отрезала Софи. – Ну погодите, я до него доберусь! Ненавижу тех, кто распускает слюни при виде милых зверюшек, а сам норовит обдурить каждого встречного! Так вот, что касается этого вашего джинна, – по всему выходит, ифрит сам устроил так, чтобы джинн оказался у вас. Вам не кажется, что всё это входит в план, по которому оскорблённый жених должен помочь ифриту одолеть братца?
– Полагаю, да, – отвечал Абдулла.
– Значит, когда мы доберёмся до замка в облаках, если мы, конечно, направляемся именно туда, – продолжала Софи, – то сможем заручиться помощью других оскорблённых женихов, которые тоже спешат на помощь возлюбленным…
– Вероятно, – осторожно отозвался Абдулла. – Однако, о бдительнейшая из кошек, мне помнится, что стоило ифриту заговорить, как вы укрылись в кустах, а между тем ифрит явственно дал понять, что никого, кроме меня, он в замке не ждёт.
Абдулла поднял голову. Становилось всё прохладней, а звёзды казались слишком уж близко, и от этого было как‑то неуютно. В тёмной синеве неба появился серебряный оттенок – видимо, откуда‑то пытался пробиться лунный свет. Это было очень красиво. Сердце у Абдуллы ёкнуло – он подумал, что, может быть, и вправду уже на пути к спасению Цветка‑в‑Ночи.
К несчастью, Софи тоже подняла голову. Хватка усилилась.
– Говорите! – велела она. – Мне до смерти страшно!
– Говорите тогда и вы, о храбрая заклинательница, – отвечал Абдулла. – Закройте глаза и поведайте мне о том очинстанском принце, за которого просватана Цветок‑в‑Ночи.
– Что‑то я с‑сомневаюсь, что она за него просватана, – сказала, заикаясь, Софи. Ей было действительно очень страшно. – Сын короля ещё в пелёнках. У короля, правда, есть брат, принц Джастин, но он вроде бы собирался жениться на принцессе Беатрис Дальнийской, только вот она не хотела об этом даже слышать и сбежала. Как вы думаете, ифрит и её похитил? Наверное, вашему султану просто хочется заполучить кое‑какое оружие, которое создали наши маги, а другого пути у него нет. Когда наёмники отправляются на юг, им не позволено брать с собой это оружие. Хоул говорит, что и наёмников посылать не стоит. Хоул… – Голос у неё прервался. Руки, стиснувшие локоть Абдуллы, задрожали. – Говорите! – прохрипела она.
Дышать становилось трудно.
– Едва ли мне удастся, о сильнорукая шахиня, – просипел Абдулла. – Воздуха не хватает. Но разве не в ваших силах сотворить колдовские чары, чтобы нам было чем дышать?
– Видимо, нет. Вот вы называете меня колдуньей, но для меня всё это в новинку, – возразила Софи. – Когда я была кошкой, то только и могла, что становиться больше. – Тем не менее, она на миг отпустила локоть Абдуллы, чтобы проделать над головой несколько коротких резких взмахов. – Знаешь что, воздух? – объявила она. – Постыдился бы! Придётся тебе сделать так, чтобы нам дышалось хотя бы чуточку полегче, чем сейчас, а то мы долго не продержимся. А ну сгустись и дай нам тобой подышать! – И она снова вцепилась в Абдуллу. – Ну что, так лучше?
Воздуха и вправду стало как будто бы больше, но при этом ещё сильнее похолодало. Абдулла очень удивился – ведь способ, которым Софи насылала чары, оказался поразительно неколдовским; вообще говоря, он ничем не отличался от того, как Абдулла уговаривал ковёр летать. Однако пришлось признать, что чары сработали.
– Да‑да. Благодарю от всего сердца, о заклинательница!
– Говорите!!! – заверещала Софи.
Они взлетели так высоко, что мир внизу скрылся из виду. Абдулле было вовсе не трудно понять, почему Софи так страшно. Ковёр плыл по тёмной пустоте – всё выше и выше, – и Абдулла подумал, что, будь он один, непременно бы закричал.
– Говорите лучше вы, о могущественная монархиня магического царства, – дрожащим голосом произнёс он. – Расскажите мне об этом чародее Хоуле, вашем супруге.
Зубы у Софи стучали, но она гордо ответила:
– Он лучший волшебник в Ингарии и вообще на свете. Было бы у него время – и он одолел бы того ифрита. И он хитрый, самовлюблённый и чванливый, как павлин, его невозможно заставить сделать что бы то ни было…
– Правда? – спросил Абдулла. – Как странно, что вы, прекраснейшая из прелестниц, с такой гордостью оглашаете перечень столь неприятных пороков…
– Почему, собственно, пороков? – сердито переспросила Софи. – Я просто описываю Хоула, как он есть! Понимаете, он из совсем другого мира под названием Уэльс, и я категорически отказываюсь верить, будто он погиб… Ой!
Речь её закончилась криком, потому что ковёр ворвался снизу вверх в некое подобие прозрачной облачной вуали. Внутри облака оказалось, что его прозрачность соткана из ледяных хлопьев, которые осыпали путников иглами и градинами, словно гроза. Оба онемели от ужаса, когда ковёр взвился ещё выше и вылетел из облака. И тогда оба снова онемели – но от восторга.
Ковёр принёс их в новые земли, залитые лунным светом, светом, несущим в себе золотой отлив осеннего полнолуния. Но когда Абдулла на миг отвлёкся в поисках луны, её нигде не обнаружилось. Казалось, светится само серебристо‑синее небо, усеянное громадными ясными звёздами. Однако отвлечься Абдулле удалось лишь на этот самый миг. Ковёр вынырнул у туманного прозрачного моря и летел вдоль мягких округлых волн, разбивавшихся об облачные скалы. Несмотря на то, что сквозь волны было всё видно, словно через зеленовато‑золотой шёлк, вода была настоящая, мокрая, и норовила захлестнуть ковёр. Воздух потеплел, а ковёр, не говоря уже об одежде путников, весь набряк от тающих градин. Первые несколько минут Софи и Абдулла потратили на то, чтобы сбросить град в прозрачный океан – крупицы утонули в небе под водой и исчезли.
А когда ковёр чуточку поднялся и путники смогли снова оглядеться, они снова онемели. Кругом лежали острова, мысы и бухты тусклого золота – именно на них смотрел когда‑то на закате Абдулла, – но теперь они разбегались во все стороны, в дальнюю серебряную даль, где висели, неподвижные, тихие, зачарованные, словно видение самого рая. Прозрачные мерцающие волны бились об облачный берег, издавая нежнейший шепоток, лишь добавлявший тишины.
Говорить в таком месте было невозможно. Софи лишь подтолкнула Абдуллу и вытянула руку. На ближайшем облачном утёсе высился замок, скопление гордых парящих башен с отблёскивающими то там, то сям серебристыми окнами. Замок был из облаков. Прямо на глазах несколько башен отнесло в сторону, и они растворились в небесах, и на их месте выросли и окрепли новые. Замок разросся, словно мокрое пятно на ткани, превратился в могучую хмурую твердыню, а потом снова начал меняться. Но он остался на месте, он по‑прежнему был замком, и ковёр, судя по всему, летел именно туда.
Ковёр нёсся скорой, но плавной рысью, держась береговой линии – видимо, ему вовсе не хотелось, чтобы его заметили. Когда у самых волн показались облачные заросли, тронутые ало‑серебряным, словно окрашенные закатными лучами, ковёр нырнул туда – в точности так же, как недавно прятался среди деревьев на Кингсберийской равнине. Обогнув залив, ковёр направился к утёсу.
Путникам открывались всё новые виды на золотые моря, где вдали проплывали туманные пятна – не то корабли, не то занятые неотложными делами облачные твари. Стояла прежняя напряжённая, шепчущая тишь; ковёр выбрался на возвышенность и заросли кончились. Теперь ковёр держался поближе к туману, застилавшему землю – словно к кингсберийским крышам. Абдулла был с ним горячо согласен. Замок впереди снова принялся расплываться – на сей раз в стороны – и превратился в колоссальную колоннаду. Когда ковёр влетел в длинную аллею, которая вела к его входу, над колоннадой начали вздыматься, наливаясь, купола, а в небеса выстрелил тускло‑золотой минарет – словно бы замок решил посмотреть, кто это прибыл. По сторонам аллеи высились туманные фигуры – они тоже, кажется, смотрели, кто это прибыл. Фигуры вырастали из облаков – земли – так вырастают из нагромождения туч отдельные туманные завитки. Однако, в отличие от замка, меняться они не спешили. Завитки гордо взвивались кверху, несколько напоминая морских коньков или шахматных коней, только морды у них были плоские и невыразительные, совсем не лошадиные, а кругом змеились какие‑то завитки – не облака и не волосы.
Софи оглядывала проплывавшие мимо фигуры всё презрительнее.
– По‑моему, вкус в отношении садовой скульптуры у него не ахти, – заметила она.
– Ох, тише, о красноречивейшая дама! – зашипел Абдулла. – Это же не скульптура, это две сотни ангелов‑прислужников, о которых говорил ифрит!
Их голоса привлекли внимание ближайшей облачной фигуры. Она шевельнулась, рассеивая туман, открыла громадные перламутровые глазищи и наклонилась поглядеть на пролетавший мимо ковёр.
– Не вздумай нам мешать! – сказала фигуре Софи. – Мы прилетели забрать моего ребёнка!
Глазищи моргнули. Очевидно, ангел не привык, чтобы с ним разговаривали в подобном тоне. Из‑за его спины начали разворачиваться облачные белые крылья.
Абдулла поспешно вскочил на ноги и поклонился.
– Приветствую тебя, о благороднейший провозвестник небесной воли, – сказал он. – То, что несколько грубовато сообщила тебе эта дама, – правда. Молю тебя, прости её. Она с севера. Однако она, как и я, прибыла сюда с миром. Ифриты решили присмотреть за её ребёнком, а мы здесь лишь для того, чтобы забрать дитя, а затем предельно благочестиво и униженно поблагодарить ифритов за заботу.
Видимо, ангела это смягчило. Крылья его снова исчезли в туманных боках, и, хотя невероятная голова повернулась вслед ковру, остановить их ангел не пытался. Зато теперь глаза открыл ангел напротив, а два следующих тоже повернулись поглядеть на пришельцев. Абдулла не осмеливался сесть. Он чуть согнул ноги для равновесия и кланялся, пролетая мимо каждой пары ангелов. Это было непросто. Ковёр не хуже Абдуллы знал, что за опасные создания эти ангелы, и двигался всё быстрее и быстрее.
Даже Софи поняла, что толика вежливости здесь не помешает. Она кивала каждому из ангелов, когда ковёр со свистом миновал их.
– Вечер добрый, – говорила она. – Симпатичный сегодня закат. Добрый вечер.
На большее у неё не было времени, поскольку последний отрезок аллеи ковёр прямо – таки промчался. Добравшись до замковых ворот – запертых – ковёр пронёсся сквозь них, словно крыса по сточной трубе. Абдуллу и Софи окутала сначала туманная сырость, а потом спокойный золотистый свет.
Они оказались в саду. Тут ковёр шлёпнулся наземь, как посудная тряпочка, да так и остался. По нему то и дело пробегала слабая дрожь – наверное, таким образом ковёр то ли трясся от ужаса, то ли трепетал от усталости, а может быть, и то и другое.
Поскольку земля в саду оказалась твёрдой, и, судя по всему, состояла не из облаков, Софи и Абдулла осторожно ступили на неё. Под ногами оказался плотный дёрн, поросший серебристо‑зелёной травкой. Вдали, среди подстриженных кустов, журчал мраморный фонтан. Софи поглядела на него, повертела головой и начала хмуриться.
Абдулла наклонился и предусмотрительно свернул ковёр, поглаживая его и умиротворяюще шепча.
– Превосходно, о доблестнейший из паласов, – твердил он. – Ну, ну. Не бойся. Даже самому могущественному ифриту я не дам тронуть ни ниточки из твоей драгоценной ткани, ни бахромки на твоём краешке!
– Вы говорите, как солдат, когда он поднял шум вокруг Моргана, то есть тогда ещё Шустрика‑Быстрика, – фыркнула Софи. – Замок вон там, впереди.
Они направились к замку – Софи на ходу озиралась и то и дело тихонько фыркала, а Абдулла нежно поглаживал перекинутый через плечо ковёр. Он чувствовал, как мало‑помалу дрожь проходит. Идти пришлось довольно долго, поскольку сад постоянно менялся и растягивался вокруг – хотя был вовсе не облачный. Стриженые кусты превращались в художественно буйные заросли розовых цветочков, а фонтан, который всё время виднелся в отдалении, стал то ли хрустальным, то ли хризолитовым. Ещё несколько шагов – и всё кругом оказывалось уставлено самоцветными вазами с разлапистыми папоротниками, а по лакированным колоннам вился плющ. Софи фыркала всё громче. Теперь фонтан, судя по всему, стал серебряным с сапфировой инкрустацией.
– Что‑то уж очень вольно этот ифрит ведёт себя с чужим замком, – заметила Софи. – Или я окончательно запуталась, или у нас здесь была ванная.
Абдулла почувствовал, как кровь приливает к щекам. Ванная Софи была тут ни при чём – он оказался в садах своей мечты. Хазруэль опять смеялся над ним, как смеялся с самого начала. Когда фонтан стал золотым с винно‑багряными узорами из рубинов, Абдулла сердился уже не меньше, чем Софи.
– Саду не положено быть таким, даже если не принимать в расчёт постоянные перемены, которые лишь сбивают с толку, – гневно сказал он. – Сад должен выглядеть естественно, с участками дикой природы, вот, например, обширное поле колокольчиков…
– Точно, – согласилась Софи. – Нет, только поглядите на фонтан! Что он себе позволяет в чужой ванной!
Фонтан стал платиновым с изумрудами.
– Смехотворная пышность! – возмутился Абдулла. – Вот когда я обдумываю собственный сад…
Его прервал детский вопль. Оба бросились бежать.

Глава восемнадцатая, 
страдающая переизбытком принцесс 

Детские вопли становились всё громче. Ошибиться в том, откуда они исходят, было невозможно. Когда Софи с Абдуллой кинулись туда вдоль галереи, Софи пропыхтела на бегу:
– Это не Морган! Это кто‑то постарше!
Абдулла подумал, что она права. В воплях слышались слова, хотя разобрать их не удавалось. К тому же, как бы ни старался Морган, мощи его маленьких лёгких не хватило бы на то, чтобы орать так громко. Достигнув почти невыносимой силы, вопли сменились резкими всхлипами. Всхлипы перешли в ровное хныканье – «ва‑ва‑ва!» – а затем, когда терпеть это хныканье стало окончательно невозможно, дитя снова возвысило глас свой до истошного рёва.
Абдулла и Софи пробежали на звук до самого конца галереи и оказались в просторном облачном зале. Там они благоразумно остановились за колонной и Софи сказала:
– Наша гостиная. Вот ведь раздули замок, как воздушный шар!
Зал был очень большой. Вопящее дитя находилось в самой его середине. Это была девочка лет четырёх в белокурых кудряшках и белой ночной сорочке. Лицо у неё покраснело, рот превратился в чёрный квадрат, она то бросалась ничком на плитки зелёного порфира, то поднималась – единственно для того, чтобы снова броситься на пол. Девочка являла собой образчик разъярённого ребёнка. Эхо в просторном зале вторило её рёву.
– Это принцесса Валерия, – тихонько объяснила Софи Абдулле. – Так я и думала.
Над орущей принцессой тёмной массой нависал Хазруэль. Рядом с ним суетился другой ифрит – куда мельче и бледнее.
– Сделай же что‑нибудь! – верещал мелкий ифрит. Слушать его без содрогания можно было исключительно потому, что голос у него был как серебряные трубы. – Она с ума меня сведёт!
Хазруэль склонил колоссальный фасад к мокрому и красному личику Валерии.
– Маленькая принцесса, – гулко заворковал он, – не плачь. Мы тебя не обидим.
Принцесса Валерия ответила ему тем, что сначала выпрямилась и завопила ифриту прямо в лицо, а потом бросилась ничком на пол и принялась кататься и брыкаться.
– Ва‑ва‑ва! – голосила она. – Хочу домой! Хочу папу! Хочу нянюшку! Хочу дядю Джастина! Ва‑ва‑ВАААААА!!!!
– Маленькая принцесса! – в отчаянии ворковал Хазруэль.
– Да хватит же с ней ворковать! – трубил второй джинн, очевидно Дальциэль. – Наколдуй что‑нибудь! Сладкие сны, молчальные чары, тонну тянучек, миллион мишек! Что угодно!
Хазруэль развернулся к брату. Его трепещущие крылья подняли нервный ветер, который растрепал кудряшки Валерии и раздул её сорочку. Софи и Абдулле пришлось вцепиться в колонну, а не то напор ветра отбросил бы их назад.
Но на истерике принцессы Валерии это никак не сказалось. Разве что кричать она стала ещё громче.
– Брат мой, я всё это уже пробовал! – прогремел Хазруэль.
Теперь принцесса Валерия принялась испускать мерные вопли: «МАМА! МАМА! МЕНЯ УЖАСНО ОБИЖАЮТ!»
Хазруэлю пришлось повысить голос до самого настоящего грома.
– Разве ты не знаешь, – прогремел он, – что дитя в подобном состоянии духа нельзя остановить никаким волшебством?
Дальциэль зажал бледными ладонями уши – остренькие уши, похожие на грибы.
– Не могу этого выносить! – заверещал он. – Усыпи её на сто лет!
Хазруэль кивнул. Он снова повернулся к принцессе Валерии, которая, визжа, каталась по полу, и простёр над ней огромную руку.
– Ой! – ахнула Софи. – Сделайте же что‑нибудь!
Поскольку Абдулле ничего не приходило в голову и в глубине души он был уверен, что если есть какое‑то средство прекратить этот ужасный плач, им стоит воспользоваться, он не стал ничего предпринимать – лишь робко показался из‑за колонны. К счастью, не успело колдовство Хазруэля оказать на принцессу хоть какое‑то воздействие, как в зал ворвалась толпа. Сквозь вопли послышался громкий, довольно‑таки резкий голос:
– Из‑за чего тут такой шум?
Оба ифрита обернулись. Толпа состояла сплошь из женщин и девочек, все они явно были крайне рассержены – однако этими двумя чертами и исчерпывалось их сходство. Их было около тридцати и они стояли рядком, сердито глядя на ифритов, были они высокие, маленькие, молодые, старые, пышные, худые и всех возможных оттенков, которыми богат род человеческий. Глаза Абдуллы в изумлении скользнули вдоль ряда. Судя по всему, это были похищенные принцессы. Вот вам и третья общая черта. Внешность их варьировалась от крошечной хрупкой желтокожей принцессы, которая стояла к Абдулле ближе всех, до старенькой согбенной принцессы в середине ряда. И одеты они были весьма разнообразно – от бальных туалетов до твидовых костюмов.
Резкий голос принадлежал принцессе среднего роста и солидного телосложения, стоявшей на полшага впереди остальных. Лицо её отличалось не только загаром и некоторой грубоватостью – должно быть, она много времени проводила на воздухе – но здравомыслием и твёрдостью. Принцесса оглядела ифритов с глубоким осуждением.
– Это же просто смешно! – отчеканила она. – Два таких великих и могучих ифрита – и не можете сделать так, чтобы ребёнок перестал плакать! – И она шагнула к Валерии и отвесила ей изрядный шлепок по мечущейся попке. – Замолчи!
Это сработало. Валерию в жизни никто никогда не шлёпал. Она перекатилась на спину и села, словно онемев. Она уставилась на твердоликую принцессу изумлёнными опухшими глазами:
– Ты меня стукнула!
– И стукну ещё, если будешь напрашиваться, – заявила твердоликая принцесса.
– Сейчас заплачу, – предупредила Валерия. Рот у неё снова стал квадратным. Она набрала побольше воздуху.
– Ещё чего, – отрезала твердоликая принцесса. Она подняла Валерию и живо препроводила её в объятия двух принцесс, которые стояли у неё за спиной. Эти принцессы и несколько их соседок сомкнулись над Валерией, умиротворяюще бормоча. Из недр этой небольшой толпы снова послышались вопли Валерии, но теперь им недоставало убедительности. Твердоликая принцесса упёрлась кулаками в бока и презрительно повернулась к джиннам.
– Видали? – сказала она. – Нужно всего лишь проявить немного строгости и немного доброты – только где вам это понять!
Дальциэль шагнул к ней. Теперь, когда ифрита перестало корёжить от невыносимого шума, Абдулла с удивлением заметил, что Дальциэль очень красив. Если бы не грибообразные уши и когти на ногах, ифрит вполне мог сойти за высокого ангелоподобного человека. Голову его покрывали золотые локоны, крылья, хотя маленькие и какие‑то чахлые с виду, тоже были золотые. Ярко‑красные губы сложились в милую улыбку. В общем, Дальциэль обладал неземной красотой, вполне соответствовавшей его облачному царству.
– Молю тебя, забери это дитя и успокой его, о принцесса Беатрис, превосходнейшая из моих жён, – сказал он.
Твердоликая принцесса Беатрис как раз махала прочим принцессам, чтобы они увели Валерию, но при этих словах она резко обернулась.
– Я уже объясняла, юноша, – заявила она, – что никто из нас не приходится вам никакой – такой женой. Можете называть нас как угодно, пока не посинеете, но дела это не изменит ни на йоту. Мы вам не жёны и никогда ими не будем!
– Точно! – подтвердили по большей части прочие принцессы – решительным, но усталым хором. Все они, кроме одной, повернулись и удалились, забрав с собой всхлипывавшую Валерию.
Софи восторженно просияла.
– Кажется, принцессы стоят на своём! – шепнула она.
Абдулла её не слышал. В зале осталась одна принцесса, и это была Цветок‑в‑Ночи. Как всегда, она оказалась вдвое прелестнее, чем ему помнилось, она была нежна и сурова одновременно и огромными тёмными глазами строго смотрела на Дальциэля. Цветок‑в‑Ночи учтиво поклонилась. Все чувства Абдуллы так и запели. Казалось, облачные колонны вокруг то возникали, то пропадали. Сердце его колотилось от счастья. Она цела и невредима! Она здесь! Цветок‑в‑Ночи обратилась к Дальциэлю.
– Прости меня, о великий ифрит, ибо я осталась, чтобы задать тебе вопрос, – сказала она, и её голос был мелодичен и весел, словно прохладный фонтан, он был даже мелодичнее, чем помнилось Абдулле.
К ярости Абдуллы, Дальциэль в ответ не то что не обрадовался, а явственно перепугался.
– Ну вот, опять ты! – протрубил он, на что Хазруэль, который тёмной колонной высился в отдалении, сложил руки на груди и злобно усмехнулся.
– Да, я, о суровый похититель султанских дочерей, – учтиво склонила голову Цветок‑в‑Ночи. – Я здесь лишь для того, чтобы спросить, из‑за чего расплакалось это дитя.
– А я откуда знаю? – капризно воскликнул Дальциэль. – Ты постоянно задаёшь мне вопросы, на которые мне не ответить!
– Поскольку, о грабитель родителей государевых наследниц, – отвечала Цветок‑в‑Ночи, – успокоить плачущее дитя легче всего, если разобраться с причиной его дурного настроения. Я знаю это по собственному опыту, ибо в детстве была весьма подвержена подобным припадкам.
Не может быть, подумал Абдулла. Наверняка она преднамеренно лжёт! Существо столь мягкого нрава не стало бы визжать ни при каких обстоятельствах! Однако Дальциэль, к вящей ярости Абдуллы, без труда ей поверил.
– Не сомневаюсь! – фыркнул Дальциэль.
– Так в чём же было дело, о лишитель лучшего? – не унималась Цветок‑в‑Ночи. – Быть может, она хотела вернуться в свой дворец, или получить свою любимую куклу, или просто испугалась при виде твоего лица, или…
– Обратно я её не отправлю, если ты к этому клонишь, – перебил её Дальциэль. – Теперь она в числе моих жён.
– Тогда я заклинаю тебя выяснить, что довело её до плача, о отнимающий то, что принадлежит по праву, – учтиво продолжала Цветок‑в‑Ночи, – ведь иначе даже тридцать принцесс, возможно, не сумеют её успокоить.
И вправду, не успела Цветок‑в‑Ночи договорить, как вдали послышался набиравший мощь голос принцессы Валерии:
– Ва‑ва‑ва‑ВАААА!!!!!!
– Я говорю так, исходя из собственного опыта, – заметила Цветок‑в‑Ночи. – Однажды я проплакала целую неделю, день и ночь, пока у меня не сел голос, а всё потому, что выросла из любимых туфелек.
Абдулле стало ясно, что Цветок‑в‑Ночи говорит истинную правду. Он пытался ей поверить, но, хотя пытался он изо всех сил, всё равно ему никак не удавалось представить себе, как его прелестная Цветок‑в‑Ночи катается по полу, визжа и брыкаясь.
Дальциэлю же снова удалось ей поверить без труда. Он содрогнулся и обернулся к Хазруэлю:
– Ну думай же! Ты её сюда притащил! Ты наверняка заметил, из‑за чего она так блажит!
Огромное смуглое лицо Хазруэля беспомощно сморщилось.
– О брат мой, я пронёс её через кухню, поскольку она побелела и молчала от ужаса, я подумал, что, быть может, какие‑нибудь сладости её обрадуют. Однако она швырнула пастилками в собаку повара и продолжала молчать. Крики её, как тебе известно, начались лишь тогда, когда я поместил её к прочим принцессам, а визжать столь непереносимо она принялась, лишь когда ты велел привести…
Цветок‑в‑Ночи подняла пальчик.
– О! – сказала она.
Оба ифрита повернулись к ней.
– Я всё поняла, – сказала Цветок‑в‑Ночи. – Наверняка дело в собаке повара. Детские капризы часто связаны с животными. Маленькая принцесса привыкла получать всё, что захочет, а теперь она хочет собаку. О падишах похитителей, вели своему повару привести своё животное в наши покои, и тогда, я тебе обещаю, шум стихнет.
– Хорошо, – согласился Дальциэль. – Исполнять! – протрубил он Хазруэлю. Цветок‑в‑Ночи поклонилась.
– Благодарю тебя, – сказала она и грациозно удалилась.
Софи тряхнула Абдуллу за руку:
– За ней!
Абдулла не шелохнулся и не ответил. Он глядел вслед Цветку‑в‑Ночи, не в силах поверить, что видит её воочию, и равным образом не в силах поверить, что Дальциэль не пал к её ногам и не проникся к ней обожанием. Да, следовало признать, что это оказалось для него облегчением, но тем не менее!
– Это ваша, да? – сказала Софи, коротко взглянув ему в лицо. Абдулла восхищённо закивал. – Так у вас хороший вкус, – заключила Софи. – А теперь бежим, пока нас не заметили!
Они стали на цыпочках пробираться за колоннами примерно туда, куда удалилась Цветок‑в‑Ночи, боязливо поглядывая на бегу в просторный зал. Вдалеке было видно, как Дальциэль капризно устраивался на громадном троне, к которому вело несколько ступеней. Когда Хазруэль вернулся оттуда, где у них была кухня, Дальциэль жестом велел ему преклонить колени перед троном. На Абдуллу и Софи никто не глядел. Они добрались до арки, занавеси в которой ещё колыхались после того, как под ними прошла Цветок‑в‑Ночи. Софи и Абдулла отдёрнули занавеси и последовали за ней.
За аркой оказалась большая светлая комната, набитая головокружительным количеством принцесс. Откуда‑то из их гущи доносилось всхлипывание принцессы Валерии:
– Хочу домой! Хочу прямо сейчас!
– Тише, миленькая! Уже скоро! – ответил кто‑то.
Голос принцессы Беатрис сказал:
– Ты плакала просто великолепно, Валерия. Мы все тобой гордимся. Но теперь перестань, пожалуйста, будь хорошей девочкой.
– Не могу! – всхлипывала Валерия. – Я привыкла!
Софи оглядывалась, закипая всё сильнее.
– Это же наша кладовка! – прошипела она. – Ну и ну!
Абдулла её не слышал, потому что Цветок‑в‑Ночи была совсем рядом.
– Беатрис! – негромко окликнула она. Принцесса Беатрис услышала её и протолкалась наружу из толпы.
– Ничего не надо говорить, – сказала она. – У тебя всё получилось. Хорошо. Эти ифриты не знают, куда деваться, стоит тебе на них насесть, Цветок. Тогда всё прекрасно, а если тот человек согласится…
Тут она заметила Софи и Абдуллу.
– А вы откуда выскочили? – спросила она.
Цветок‑в‑Ночи резко развернулась. В следующую секунду Абдулла увидел на её лице всё, чего только мог пожелать: узнавание, восторг, любовь и гордость. Я знала, знала, что ты бросишься меня спасать, говорили её большие тёмные глаза. А затем всё это разом исчезло – обидев и смутив бедного Абдуллу. Лицо Цветка‑в‑Ночи стало учтивым и бесстрастным. Она любезно поклонилась.
– Это принц Абдулла из Занзиба, – сказала она. – Я не имею чести быть представленной этой даме.
Обхождение Цветка‑в‑Ночи разом стряхнуло с Абдуллы оцепенение. Она, наверное, ревнует к Софи, подумал он, тоже поклонился и поспешил всё объяснить:
– О жемчужины множества царских венцов, эта дама – супруга придворного мага Хоула и прибыла сюда, чтобы найти своё дитя.
Принцесса Беатрис обратила к Софи умное обветренное лицо.
– А, так это ваш малыш! – воскликнула она. – А Хоул случайно не с вами?
– Нет, – убитым голосом ответила Софи. – Я надеялась, он здесь.
– К несчастью, его тут нет, – покачала головой принцесса Беатрис. – Жаль. От него было бы много пользы, хоть он и помогал завоевать мою страну. Но ваш малыш у нас. Идёмте.
Принцесса Беатрис направилась в дальний конец комнаты, мимо толпы принцесс, пытавшихся утихомирить Валерию. Поскольку Цветок‑в‑Ночи двинулась за ней, Абдулла тоже пошёл следом. К вящей его досаде, Цветок‑в‑Ночи теперь едва смотрела на него – лишь учтиво склоняла голову, проходя мимо каждой принцессы.
– Принцесса Альберийская, – официальным тоном представляла она. – Принцесса Фарктанская. Госпожа наследница Таяка. Это принцесса Печинстанская, а рядом – Её совершенство наследная властительница Инхико. Чуть дальше стоит Доримайндская Дева.
Значит, ревность тут ни при чём, терзался Абдулла. Но тогда что же происходит?
В дальнем конце комнаты обнаружилась широкая скамья, сплошь заваленная подушками.
– Моя полочка для непонятных предметов! – зарычала Софи.
На скамье сидели три принцессы: старенькая принцесса, которую Абдулла уже видел, рыхлая принцесса, закутанная в шубу, и крошечная жёлтая принцесса, втиснутая между ними. Ручки – веточки жёлтой принцессы обнимали толстенького розового Моргана.
– В переводе на наш язык её титул звучит как верховная принцесса Цапфана, – по‑прежнему официальным тоном представила Цветок‑в‑Ночи. – Справа от неё – принцесса Верхне‑Норландская. Слева – Джарина Джамская.
Крошечная верховная принцесса Цапфана казалась маленькой девочкой со слишком большой куклой, однако, она с видом весьма умелым и опытным кормила Моргана молоком из большого рожка.
– Он всё время был с ней, – пояснила принцесса Беатрис. – Ей это полезно. А то только и делает, что плачет. Говорит, у неё четырнадцать своих малышей.
Крошечная принцесса подняла глаза и застенчиво улыбнулась.
– Восе мальсики, – тихонько прошепелявила она.
Морган вовсю поджимал пальчики на руках и ногах. Он был прямо‑таки образец довольного младенца. Софи некоторое время смотрела на него.
– А рожок она где взяла? – спросила она, словно опасаясь, не отравлен ли он.
Крошечная принцесса снова подняла глаза. Она улыбнулась и уделила мизинец на то, чтобы показать, где взяли рожок.
– Не слишком бойко говорит по‑нашему, – объяснила принцесса Беатрис. – А вот джинн, судя по всему, её понимает.
Пальчик – веточка жёлтой принцессы указывал на пол у скамьи, где под её крошечной ножкой, не достававшей до пола, стояла знакомая сине‑лиловая бутылка. Абдулла рванулся к ней. Рыхлая Джарина Джамская в тот же миг тоже рванулась к бутылке и ухватила её неожиданно крупной сильной рукой.
– Прекратите! – застонал джинн, когда они стали молча тянуть бутылку каждый к себе. – Я всё равно не собираюсь вылезать! На этот раз ифриты точно меня убьют!
Абдулла схватился за бутылку двумя руками и дёрнул. Неожиданно он обнаружил, что глядит в большие голубые глаза на морщинистом лице под копной седых волос. Лицо скривилось в невинной улыбочке и старый солдат с кротким видом отпустил бутылку с джинном.
– Так это вы! – с отвращением проговорил Абдулла.
– Это мой верный подданный, – объявила принцесса Беатрис. – Прибыл сюда, чтобы спасти меня. Честно говоря, это не очень удобно. Нам пришлось его замаскировать.
Софи отпихнула принцессу Беатрис и Абдуллу в стороны:
– А ну пустите. Сейчас я его!

Глава девятнадцатая, 
в которой солдат, повар и торговец коврами заявляют свою цену 

Некоторое время стоял такой гомон, что даже принцессу Валерию слышно не было. Гомон производила в основном Софи – она начала с мягких выражений вроде «вор» и «лжец», а затем принялась выкрикивать в адрес солдата обвинения в преступлениях, о которых Абдулла и не слыхивал и которые солдат, вероятно, никогда даже и не думал совершать. Слушая эти вопли, Абдулла решил, что даже жестяной колёсный скрежет, который Софи издавала в бытность свою Полуночью, был, пожалуй, поприятнее, чем эти её нынешние крики. Однако некоторый вклад в них вносил и солдат, который выставил перед собой колено, а обеими руками прикрыл лицо и всё громче и громче восклицал:
– Полночь… то есть мадам… позвольте объясниться, Полночь, то есть мадам!
На что принцесса Беатрис резким голосом возражала:
– Нет уж, давайте лучше я всё объясню!
А прочие принцессы добавляли шума, вереща:
– Пожалуйста, тише, а то услышат ифриты!
Абдулла попытался остановить Софи, умоляюще дёргая её за руку. Казалось, остановить её было уже невозможно – но тут Морган выпустил соску изо рта, растерянно огляделся и тоже принялся вопить. Софи захлопнула рот, а потом открыла его и мирно сказала:
– Хорошо. Объясняйте.
Настала относительная тишина, крошечная принцесса успокоила Моргана и он снова принялся сосать.
– Я не собирался тащить ребёнка сюда, – заявил солдат.
– Что?! – вскричала Софи. – То есть вы намеревались бросить моего…
– Нет, нет! – замотал головой солдат. – Я приказал джинну отправить ребёнка туда, где за ним будет присмотр, а меня доставить к ингарийской принцессе. Не стану отрицать, что хотел получить награду. Но вы же знаете, что за норов у этого джинна! – воззвал он к Абдулле. – Не успел оглянуться – а мы оба уже тут!
Абдулла поднял бутылку с джинном и поглядел на неё.
– Что хотел, то и получил! – сердито буркнул джинн из бутылки.
– А младенец кричал так, что просто туши свет, – сказала принцесса Беатрис. – Когда Дальциэль отправил Хазруэля выяснить, из‑за чего шум, единственное, что пришло мне в голову – это отговориться тем, что принцесса Валерия не в духе. Ну и, конечно, нам пришлось заручиться согласием Валерии, чтобы она поплакала как следует. И тогда Цветок начала строить планы.
Она повернулась к Цветку‑в‑Ночи, которая явно думала о чём‑то другом, и это другое, как с горечью отметил Абдулла, к нему, Абдулле, не имело никакого отношения. Цветок‑в‑Ночи поглядела в дальний конец комнаты.
– Беатрис, по‑моему, пришёл повар и привёл собаку, – сказала она.
– О, прекрасно! – воскликнула принцесса Беатрис. – Идёмте, идёмте все! – И она зашагала на середину комнаты.
Там стоял человек в высоком поварском колпаке. Он был убелён сединами, испещрён шрамами и одноглаз. К ногам его жался пёс, рыча на тех принцесс, которые осмеливались приблизиться. Вероятно, это отражало и настроения самого повара. Он явно относился решительно ко всему окружающему с глубочайшей подозрительностью.
– Джамал! – воскликнул Абдулла. После чего снова поднял бутылку с джинном и поглядел на неё.
– Это и было то самое место – ближайшее к Занзибу, но уже не Занзиб, – запротестовал джинн.
Абдулла был так рад старому другу, что не стал спорить с джинном. Он пробился мимо десяти принцесс, совершенно забыв о хороших манерах, и схватил Джамала за руку:
– Друг мой!
Единственный глаз Джамала так и вытаращился. Из него выкатилась слеза, и Джамал стиснул руку Абдуллы в ответ.
– Ты жив! – улыбнулся он.
Пёс Джамала поднялся на задние лапы и упёрся передними в живот Абдулле, очарованно пыхтя. В воздухе расплылся знакомый аромат несвежего кальмара.
И Валерия немедленно снова зашлась в крике:
– Не хочу эту собачку! От неё ПЛОХО ПАХНЕТ!
– Да тише! – прикрикнули на неё не меньше шести принцесс. – Притворяйся, будто хочешь, деточка! Нам нужна помощь этого человека!
– НЕ ХО‑ЧУ!!! – вопила принцесса Валерия.
Софи оторвалась наконец от критического нависания над крошечной принцессой и зашагала к Валерии.
– Валерия, перестань, – велела она. – Ты же меня помнишь, правда?
Очевидно, Валерия помнила. Она бросилась к Софи, и, обхватив её колени, ударилась в куда более естественные слёзы:
– Софи, Софи, Софи! Забери меня домой!
Софи села на пол и обняла её.
– Тише, тише. Конечно, мы заберём тебя домой. Только сначала надо всё устроить. Как странно, – заметила Софи столпившимся кругом принцессам. – С Валерией я чувствую себя совершенно уверенно, а Моргана смертельно боюсь уронить.
– Научитесь, – пообещала старенькая принцесса Верхне‑Норландская. – Мне говорили, все учатся.
На середину комнаты вышла Цветок‑в‑Ночи.
– Дорогие подруги, – начала она, – а также три добрых господина, сейчас нам следует сообща обсудить бедственное положение, в котором мы очутились, и составить план скорейшего освобождения. Однако, прежде всего, как мне представляется, было бы разумно наложить на вход сюда заклятье тишины. Не годится, чтобы наши похитители всё подслушали. – И её взгляд – весьма задумчиво и бесстрастно – обратился к бутылке с джинном в руке Абдуллы.
– Нет! – отрезал джинн. – Только попробуйте на меня насесть – и вы все жабы!
– Я сейчас, – произнесла Софи. Она поднялась на ноги, хотя Валерия по‑прежнему цеплялась за её юбки, и, подойдя к занавесям, забрала их в кулак.
– Не таковская ты ткань, чтобы пропускать любые звуки, понятно? – сказала она занавесям. – Думаю, тебе стоит поговорить со стенами и прояснить этот вопрос. Скажи им, что никто не должен услышать ни слова из наших разговоров.
При этих словах большинство принцесс обрадованно и одобрительно зашептались. Однако Цветок‑в‑Ночи сказала:
– Простите за вмешательство, о искусная чародейка, но мне думается, что у ифритов возникнут подозрения, если они действительно не услышат ни слова…
Крошечная принцесса из Цапфана подошла поближе. Морган в её объятиях казался огромным. Она осторожно передала младенца Софи. Та приняла его с перепуганным видом и держала так, словно он был готовой разорваться бомбой. Моргану это, судя по всему, пришлось не по душе. Он замахал руками. Пока крошечная принцесса маленькими ладошками гладила занавеси, на лице младенца сменяли друг друга всевозможные выражения крайнего неодобрения.
– БУРП! – высказался он. Софи подпрыгнула и едва не уронила Моргана.
– О небеса! – воскликнула она. – Я и не знала, что они так умеют!
Валерия рассмеялась:
– А мой братик всегда так делает!
Крошечная принцесса жестами заверила собравшихся, что учла соображения Цветка‑в‑Ночи. Все прислушались. Откуда‑то издалека доносился приятный гул, словно принцессы мирно болтали. Иногда даже слышались вопли, очень напоминавшие Валерию.
– Превосходно, – похвалила Цветок‑в‑Ночи. Она тепло улыбнулась крошечной принцессе, а Абдулле захотелось, чтобы она так же улыбнулась и ему. – А теперь, если все соблаговолят сесть, мы сможем разработать план спасения.
Все повиновались и сели – кому как было удобно. Джамал присел на корточки, обняв пса. Софи устроилась на полу, стиснув в руках Моргана, а Валерия приткнулась рядышком. Теперь Валерия была совершенно счастлива. Абдулла, скрестив ноги, сел рядом с Джамалом. Солдат подошёл поближе и сел примерно в двух метрах поодаль, из‑за чего Абдулла покрепче перехватил бутылку с джинном, а другой рукой придержал ковёр на плече.
– Эта девушка, Цветок‑в‑Ночи, настоящее чудо, – заметила принцесса Беатрис, присаживаясь между солдатом и Абдуллой. – Когда она здесь оказалась, в голове у неё не было ничегошеньки, кроме того, что она вычитала в какой‑то книжке. Но она всё время учится. Не прошло и двух дней, а она уже знала Дальциэля как облупленного – он теперь от неё шарахается. До её появления я сумела всего только убедить этого гадёныша, что мы ему не жёны. Но у неё‑то голова! С самого начала стала придумывать, как нам отсюда сбежать. Всё прикидывала, как нам заполучить сюда этого повара. И у неё всё вышло! Только поглядите на неё! Правда, она достойна управлять империей?
Абдулла печально кивнул и уставился на Цветок‑в‑Ночи, которая ждала, когда все устроятся поудобнее. На ней были те же прозрачные одежды, что и тогда, когда Хазруэль похитил её из ночного сада. Она была так же стройна, так же грациозна и так же прекрасна. Теперь одежды её измялись и кое‑где даже порвались. Абдулла не сомневался, что каждая складочка, каждая треугольная дырочка, каждая свисающая нить означала нечто новое, что удалось узнать Цветку‑в‑Ночи. Да, она достойна править империей, подумал он. Когда он сравнил Цветок‑в‑Ночи с Софи, которая ему не нравилась, поскольку была слишком уж самостоятельна, то понял, что Цветок‑в‑Ночи вдвое самостоятельней. Однако в глазах Абдуллы это делало её лишь совершенней. Терзало его только то, как она тщательно и учтиво старалась ни в коем случае не выделить его из толпы. Вот бы узнать почему…
– Главная наша проблема заключается в том, – говорила Цветок‑в‑Ночи, когда Абдулла наконец стал её слушать, – что мы оказались в месте, просто выбраться из которого недостаточно. Даже если бы нам удалось выйти из замка так, чтобы ифриты нас не заметили, а ангелы Хазруэля не задержали – мы бы просто провалились сквозь облака и разбились бы, упав на землю, до которой очень далеко. И даже если мы сможем каким‑то образом преодолеть эти трудности… – Тут её взор снова обратился на бутылку в руке Абдуллы, а затем задумчиво переместился на ковёр на его плече, но, увы, отнюдь не на самого Абдуллу. – Даже в этом случае Дальциэль неизбежно отрядит своего брата, чтобы вернуть нас в замок. Поэтому сутью любого нашего плана должна стать победа над Дальциэлем. Как нам известно, сила Дальциэля в том, что он похитил жизнь своего брата Хазруэля и теперь Хазруэль вынужден повиноваться ему или погибнуть. Отсюда следует, что, если мы хотим спастись, нам придётся найти жизнь Хазруэля и вернуть её владельцу. Итак, благородные дамы, совершенные господа и досточтимая собака, я жду ваших соображений по этому поводу. Прекрасно сказано, о цветок моих желаний, грустно подумал Абдулла, когда Цветок‑в‑Ночи умолкла и грациозно уселась.
– Но ведь мы не знаем, где спрятана жизнь Хазруэля! – проблеяла толстая принцесса Фарктанская.
– Именно, – кивнула принцесса Беатрис. – Это знает только Дальциэль.
– Но это омерзительное создание постоянно делает намёки, – пожаловалась белокурая принцесса Таякская.
– Чтобы мы поняли, какой он умненький! – горько подхватила темнокожая принцесса Альберийская.
Софи подняла голову:
– Какие такие намёки?
Поднялся гомон – по меньшей мере двадцать принцесс разом пытались объяснить Софи, что имеется в виду. Абдулла изо всех сил напрягал слух, чтобы уловить хотя бы один намёк, а Цветок‑в‑Ночи старалась восстановить порядок, и тут солдат громко сказал:
– Да замолчите же все!
Как ни странно, настала мёртвая тишина. Глаза каждой принцессы обратились к солдату с выражением леденящей королевской ярости.
Солдату от этого сделалось смешно.
– Тоже мне фифы! – хохотнул он. – Можете глядеть на меня как хотите, дамочки. Только тем временем подумайте, соглашался ли я помочь вам спастись. Я пока что не соглашался. А с чего, собственно? Лично мне Дальциэль ничего плохого не сделал.
– Это потому, – ответила старенькая принцесса Верхне‑Норландская, – что он вас, милейший, пока не обнаружил. Хотите подождать и поглядеть, что будет, когда это случится?
– Рискну, – парировал солдат. – Хотя я мог бы попытаться вам помочь – и, сдаётся мне, без меня вы далеко не уедете, – но лишь в том случае, если одна из вас поможет мне оправдать издержки.
Цветок‑в‑Ночи, которая было приподнялась на коленях, готовая встать, с восхитительной надменностью произнесла:
– Что ты понимаешь под оправданием издержек, о ничтожный наёмник? У всех нас есть отцы – люди весьма богатые. Если ты вернёшь нас домой, награды на тебя так и посыплются. Быть может, тебе угодно заручиться обещанием определённой суммы с каждой из нас? Это можно устроить.
– Отказываться не буду, – кивнул солдат, – но я имел в виду отнюдь не это, красавица моя. Когда я шёл на это дело, мне пообещали, что я получу принцессу. Вот я и хочу принцессу в жёны. Одна из вас должна удовлетворить мои запросы. А если вы не можете или не хотите, так я выхожу из игры и вообще иду мириться с Дальциэлем. Вдруг он меня наймёт вас стеречь?
Эти слова были встречены мёртвой тишиной, ещё более леденящей, чем раньше, но тут Цветок‑в‑Ночи взяла себя в руки и встала.
– Дорогие подруги, – сказала она, – всем нам нужна помощь этого человека, пусть даже ради его бессовестной и низкой хитрости. И мы вовсе не желаем, чтобы подобное грязное животное было поставлено над нами и следило за нами. Поэтому я голосую за то, чтобы дать ему возможность выбрать себе в жёны одну из нас. Кто против?
Было ясно, что против все остальные принцессы, и ещё как против. На солдата снова обратились леденящие взоры, на что он с ухмылкой заявил:
– Если я пойду к Дальциэлю и предложу ему вас стеречь, так уж будьте покойны, ни одна отсюда не выйдет. Я готов к любым фокусам. Разве нет? – обернулся он к Абдулле.
– Это так, о коварнейший из капралов, – подтвердил Абдулла.
Крошечная принцесса что‑то тихонько прошептала.
– Она говорит, что уже замужем, – четырнадцать детей, знаете ли, – пояснила старенькая принцесса, которая, видимо, сумела разобрать этот шёпот.
– Тогда, пожалуйста, поднимите руки все, кто не замужем, – велела Цветок‑в‑Ночи и весьма решительно подняла руку.
Две трети прочих принцесс тоже подняли руки – несмело и неохотно. Солдат медленно повернул голову, оглядывая их, и выражение его лица напомнило Абдулле Софи, когда она в бытность свою Полуночью собиралась полакомиться лососиной со сливками. Сердце у Абдуллы замерло, когда голубые глаза солдата переходили от принцессы к принцессе. Не было никаких сомнений в том, что он выберет Цветок‑в‑Ночи. Её красота сверкала, словно лилия в лунном свете.
– Вот вы, – сказал наконец солдат и ткнул пальцем. К невероятному облегчению и столь же невероятному изумлению Абдуллы, палец указывал на принцессу Беатрис.
Принцесса Беатрис изумилась не меньше.
– Я? – переспросила она.
– Да, вы, – подтвердил солдат. – Всегда хотел себе такую славную принцессу с властным и твёрдым характером. А поскольку вы тоже дальнийка, чего ж ещё желать?
Лицо принцессы Беатрис залилось яркой свекольной краской. Её наружности это не улучшило.
– Но… но… – залепетала она, однако сумела совладать со своими чувствами. – Мой добрый солдат, я должна предупредить вас, что предназначена в жёны Джастину, ингарийскому принцу.
– Тогда скажите ему, что уже помолвлены, только и всего, – отмахнулся солдат. – Это же всего‑навсего политический союз, так? По‑моему, вы будете только рады из него выпутаться.
– Но я… – начала принцесса Беатрис, К удивлению Абдуллы, в глазах у неё блеснули слёзы. – Не может быть, чтобы вы серьёзно! – выдавила она наконец. – Я же совсем некрасивая, и вообще…
– А меня это устраивает, – заявил солдат. – Целиком и полностью. Что бы я делал с хорошенькой принцессочкой‑модницей? Я же вижу, что, в какую бы заварушку я ни сунулся, вы меня поддержите, да и штопать носки, ручаюсь, умеете.
– А вот как хотите, а умею, – кивнула принцесса Беатрис. – И сапоги тачать. Так вы серьёзно?
– Да, – твёрдо ответил солдат.
Они стояли лицом к лицу, и было ясно, что оба настроены более чем серьёзно. И все остальные принцессы словно бы позабыли о своей ледяной царственности. Все вытянули шеи и наблюдали за происходящим с нежной одобрительной улыбкой. Такая же улыбка была на лице и у Цветка‑в‑Ночи, когда она сказала:
– Что ж, если никто не возражает, позвольте продолжить обсуждение…
– Я… я возражаю, – подал голос Джамал. – Я.
Все принцессы застонали. Лицо у Джамала покраснело почти так же, как у принцессы Беатрис, и единственный глаз зажмурился, – однако пример солдата придал ему дерзости.
– Милые дамы, – начал он, – нам очень страшно – и мне, и моему псу. Перед тем как оказаться здесь и начать для вас готовить, нам пришлось бежать по пустыне, а по пятам за нами гнались верблюды Султана, обратно нам не хочется. Однако, если все вы, превосходные принцессы, покинете этот замок, куда же нам деваться? Такой еды, какую я готовлю, ифритам не нужно. При всём моем уважении, если я помогу вам сбежать, мы с псом лишимся работы. Всё очень просто.
– Ой, – выдохнула Цветок‑в‑Ночи, и больше ей, казалось, сказать было нечего.
– Скверно. Он такой хороший повар, – заметила пухленькая принцесса в просторном алом одеянии – вероятно, Её совершенство наследная властительница Инхико.
– Очень хороший! – закивала старенькая принцесса Верхне‑Норландская. – Страшно вспомнить, какую, с позволения сказать, пищу воровали для нас эти ифриты до его появления! – Она повернулась к Джамалу. – У моего деда был повар из Рашпухта, – сказала она, – и, пока вы здесь не оказались, я никогда не пробовала ничего похожего на жареных кальмаров, которые он готовил! А у вас получается даже лучше! Только помогите нам сбежать, мой добрый господин, и я в мгновение ока вас найму – вместе с собакой. Однако, – добавила она, когда на морщинистом лице Джамала расцвела улыбка, – не забывайте, что мой старик отец правит всего‑навсего скромным княжеством. Мы обеспечим вам проживание и питание, но, увы, предложить большого жалованья не сможем…
Широкая улыбка так и осталась у Джамала на губах.
– О великая, великая госпожа, – заверил он, – я пекусь не о жалованье, а о безопасности. За это я буду готовить вам блюда, достойные ангелов.
– Гм, – задумалась старенькая принцесса. – Не знаю, что там едят эти самые ангелы, но так или иначе всё улажено. Не хочет ли кто‑нибудь из оставшихся двоих чего‑нибудь потребовать, прежде чем они согласятся нам помогать?
Все посмотрели на Софи.
– Да нет вроде, – грустно сказала она. – Морган со мной, а поскольку Хоула, по всей видимости, здесь нет, больше мне ничего не нужно. Я всё равно вам помогу.
Тогда все посмотрели на Абдуллу.
Он поднялся на ноги и поклонился.
– О светила взоров множества самодержцев, – сказал он, – столь ничтожное создание, как я, далеко от мысли просить какой бы то ни было награды за помощь таким, как вы. Книги учат нас, что добро следует творить бескорыстно. – Дойдя до этого места своей витиеватой и великодушной речи, Абдулла вдруг понял, что городит полную чушь. Ему было о чём просить – и ещё как. Он поспешно сменил курс. – И моя помощь будет бескорыстной, – продолжал он, – бескорыстной, как ветер, как дождь, орошающий цветы. Я не пожалею жизни ради столь благородных дам и взамен прошу о крошечном благодеянии, о сущем пустяке, дать который мне не составит для вас ни малейшего труда…
– Покороче, молодой человек! – оборвала его принцесса Верхне‑Норландская. – Что вам нужно?
– Пятиминутный разговор наедине с Цветком‑в‑Ночи, – сознался Абдулла.
Все посмотрели на Цветок‑в‑Ночи. Подбородок у неё угрожающе вздёрнулся.
– Да ладно тебе, Цветок! – укорила её принцесса Беатрис. – Тебя же не убудет от пятиминутного разговора!
Судя по выражению лица Цветка‑в‑Ночи, она была уверена, что как раз убудет.
– Хорошо, – произнесла она, словно свергнутая королева перед казнью, и, наградив Абдуллу взглядом, который был даже ледянее обычного, поинтересовалась: – Прямо сейчас?
– Или ещё скорее, о голубка моих помыслов, – отвечал тот, резковато поклонившись.
Цветок‑в‑Ночи холодно кивнула и с видом положительно мученическим зашагала в дальний конец комнаты.
– Здесь, – уронила она, когда Абдулла пошёл за ней.
Он снова поклонился – ещё резче.
– Я просил наедине, о звезда моих вздохов, – указал он.
Цветок‑в‑Ночи раздражённо отодвинула одну из занавесей.
– Нас всё равно будет слышно, – сухо сказала она, жестом приглашая Абдуллу войти.
– Но не видно, самодержица моей страсти, – ответил Абдулла, принимая приглашение.
Они оказались в крошечной нише. До Абдуллы ясно доносился голос Софи:
– Это расшатавшийся кирпич, за которым я прятала деньги! Да уж, со свободным местом у них всё в порядке!
Чем бы ни была эта ниша раньше, теперь она служила гардеробной принцесс. За спиной у Цветка‑в‑Ночи, которая скрестила руки на груди и развернулась к Абдулле, болтался жакетик для верховой езды. Вокруг Абдуллы, глядевшего на Цветок‑в‑Ночи, закачались плащи, мантильи и кринолин, который, очевидно, надевался под просторное алое одеяние Её совершенства наследной властительницы Инхико. Однако Абдулла отметил про себя, что ниша была не намного меньше и теснее его палатки в Занзибе, а там вполне можно было поговорить наедине.
– Что ты хочешь сказать? – ещё более ледяным тоном спросила Цветок‑в‑Ночи.
– Спросить о причине твоей крайней холодности! – горячо ответил Абдулла. – Что я сделал такого, отчего ты едва смотришь на меня и едва удостаиваешь словом? Или я не прибыл сюда единственно для того, чтобы спасти тебя? Или я, единственный из всех влюблённых, не презрел все опасности ради того, чтобы проникнуть в этот замок? Разве не пришлось мне испытать опаснейшие приключения, разве не был я вынужден терпеть угрозы твоего отца, жульничество солдата и насмешки джинна лишь для того, чтобы оказаться здесь к твоим услугам? Что мне ещё сделать? Или я должен полагать, будто ты полюбила Дальциэля?
– Дальциэля?! – возмутилась Цветок‑в‑Ночи. – Теперь ты меня ещё и оскорбляешь! Оскорбление вдобавок к несправедливости! Теперь я понимаю – Беатрис права, ты меня и вправду не любишь!
– Беатрис?! – взревел Абдулла. – Какое отношение она имеет к моим чувствам?!
Цветок‑в‑Ночи чуть опустила голову, хотя вид у неё был скорее сердитый, чем пристыженный. Настала мёртвая тишина. Эта тишина была настолько мёртвой, что Абдулла понял: шестьдесят ушек тридцати принцесс – нет, шестьдесят восемь ушей, считая Софи, солдата и Джамала с его псом и предполагая, что Морган спит, – в общем, все эти уши в этот миг отчаянно прислушивались исключительно к тому, о чём говорят они с Цветком‑в‑Ночи.
– Говорите друг с другом! – рявкнул Абдулла.
Тишина стала неловкой. Нарушила её старенькая принцесса:
– Самое огорчительное в пребывании над облаками заключается в том, что здесь нет никакой погоды и завязать светскую беседу нам не о чем.
Абдулла дождался, когда за этим утверждением последует неохотный гул прочих голосов, и снова повернулся к Цветку‑в‑Ночи:
– Ну и что же сказала принцесса Беатрис?
Цветок‑в‑Ночи гордо вскинула голову:
– Она сказала, что все эти портреты других мужчин и красивые речи – это прекрасно, но она не может не отметить, что ты ни разу даже не попытался меня поцеловать!
– Какая наглая женщина! – едва не задохнулся Абдулла. – Когда я впервые тебя увидел, то решил, что ты сон! Я думал, ты растаешь!
– Однако когда ты увидел меня во второй раз, то, кажется, не сомневался, что я настоящая! – возразила Цветок‑в‑Ночи.
– Разумеется, – ответил Абдулла. – Но тогда это было бы нечестно – ты же не видела мужчин, кроме своего отца и меня!
– Беатрис говорит, – парировала Цветок‑в‑Ночи, – что из мужчин, которые ничем не подкрепляют свои слова, получаются плохие мужья!
– Да чтоб ей провалиться, этой Беатрис! – сказал Абдулла. – Ты‑то сама что думаешь?
– Я думаю, – проговорила Цветок‑в‑Ночи, – я думаю, что хотелось бы знать, почему это ты считаешь меня такой непривлекательной, что и целовать меня не стоит…
– Это я‑то считаю тебя непривлекательной? – застонал Абдулла, а затем, вспомнив о шестидесяти восьми ушах за занавесью, добавил яростным шёпотом: – Если хочешь знать, я… до встречи с тобой мне ни разу в жизни не приходилось целовать юных дам, а ты кажешься мне настолько красивой, что мне вовсе не нравится мысль сделать что‑нибудь не так!
На губах Цветка‑в‑Ночи появилась сдержанная улыбка, отмеченная глубокой ямочкой.
– А сколько юных дам ты поцеловал после встречи со мной?
– Ни одной! – взвыл Абдулла. – Я до сих пор в этом деле полный профан!
– Я тоже, – призналась Цветок‑в‑Ночи. – Однако теперь я знаю достаточно, чтобы не принять тебя за женщину. Какая это была глупость!
Она хихикнула. Абдулла тоже хихикнул. В следующий миг оба от души хохотали, а потом Абдулла шепнул:
– Пора начать практиковаться.
После этого в нише настала тишина. Эта тишина длилась так долго, что темы для светской беседы кончились у всех принцесс, кроме принцессы Беатрис, которой надо было очень многое поведать солдату. Наконец Софи окликнула:
– Эй, вы, там! Уже всё?
– Конечно, – отозвались Цветок‑в‑Ночи и Абдулла, – Абсолютно!
– Тогда давайте думать, что нам делать! – предложила Софи.
В теперешнем состоянии духа Абдулла мог строить любые планы без всяких затруднений. Он вышел из‑за занавеси, держа Цветок‑в‑Ночи за руку, и если бы замок в этот миг растаял без следа, то Абдулла ступал бы по облакам, а то и по воздуху. Так или иначе, он прошёл по самому незатейливому мраморному полу и взялся за дело.

Глава двадцатая, 
в которой жизнь ифрита нашли и перепрятали 

Десять минут спустя Абдулла сказал:
– Итак, о мудрейшие и высочайшие, план составлен. Остаётся лишь уговорить джинна…
Из бутылки взвился лиловый дымок и взволнованными волнами заклубился по мраморному полу.
– Не смейте меня использовать! – завопил джинн. – Я сказал – жабы, значит, жабы! Неужели вы не понимаете, что в эту бутылку меня упрятал Хазруэль? Если я пойду против него, он сделает со мной что‑нибудь ещё похуже!
Софи подняла голову и нахмурилась, увидев дым:
– Так это и вправду джинн!
– Однако я прошу тебя всего лишь применить прорицательский дар, чтобы сказать, где спрятана жизнь Хазруэля, – объяснил Абдулла. – Мне не нужно исполнения никаких желаний.
– Не‑е‑ет! – простонал лиловый дым.
Цветок‑в‑Ночи потянулась за бутылкой и пристроила её у себя на колене. Дым так и хлынул вниз – казалось, он пытается просочиться сквозь трещины в мраморном полу.
– Мне представляется, – сказала Цветок‑в‑Ночи, – что, если все мужчины, к которым мы обращались за помощью, требовали что‑то в уплату, джинн тоже вправе запросить свою цену. Наверное, это такое мужское свойство. Джинн, если ты согласишься помочь Абдулле, я обещаю тебе любое логически обоснованное вознаграждение.
Лиловый дым начал недовольно засасываться обратно в бутылку.
– Ла‑а‑адно, – пробурчал джинн.
Две минуты спустя заколдованные занавеси на входе в комнату принцесс рывком раздвинулись и все выбежали в большой зал, призывая Дальциэля и волоча беспомощного пленника – Абдуллу.
– Дальциэль! Дальциэль! – верещали тридцать принцесс. – Это что же, «охранять» называется? Постыдился бы!
Дальциэль поднял глаза. Перегнувшись через подлокотник трона, он играл в шахматы с Хазруэлем. При виде толпы принцесс он несколько побледнел и махнул брату рукой, чтобы тот убрал доску. К счастью, толпа принцесс была такой плотной, что Дальциэль не заметил в её гуще ни Софи, ни Джарину Джамскую, однако Джамала его прекрасные глаза заметили и сузились от изумления.
– Ну, что опять? – проныл он.
– В наши покои проник мужчина! – визжали принцессы. – Страшный, ужасный мужчина!
– Какой ещё мужчина? – протрубил Дальциэль. – Кто посмел?
– Вот! – пропищали принцессы.
Абдуллу выпихнули вперёд, между принцессой Беатрис и принцессой Альберийской. Одет он был весьма бесстыдно – на нём не было ничего, кроме кринолина, который висел в гардеробной нише. Кринолин был главной частью плана. Под ним среди прочего прятались ковёр‑самолёт и бутылка с джинном. Когда Дальциэль взглянул на Абдуллу, тот от души обрадовался, что принял эти меры предосторожности. Раньше он не думал, что глаза у ифритов горят самым настоящим пламенем. Глаза у Дальциэля были как два синеватых горна.
Поведение же Хазруэля смутило Абдуллу ещё сильнее. По обширному лицу Хазруэля расплылась гнусная ухмылка, и он сказал:
– А! Опять ты!
И он сложил могучие руки и как‑то уж слишком саркастично скривился.
– Как сюда попал этот юноша? – гневно спросил Дальциэль трубным голосом.
Никто не успел ответить, как Цветок‑в‑Ночи приступила к исполнению своей части плана – она протолкалась сквозь толпу принцесс и грациозно пала ниц на ступени трона.
– Пощади, о великий ифрит! – вскричала она. – Он пробрался сюда, чтобы спасти меня!
Дальциэль презрительно рассмеялся:
– Так он же глупец. Я попросту сброшу его обратно на землю.
– Только попробуй, о великий ифрит, и я отравлю тебе жизнь! – объявила Цветок‑в‑Ночи.
Она не играла. Она знала, что говорила. И Дальциэль это понимал. По его узкому бледному телу пробежала дрожь, а пальцы с золотыми когтями стиснули подлокотники трона. Но глаза всё ещё полыхали от ярости.
– Я сделаю, что пожелаю! – протрубил он.
– Тогда соблаговоли проявить милосердие! – воскликнула Цветок‑в‑Ночи. – Предоставь ему хотя бы ничтожную возможность уцелеть!
– Молчи, женщина! – протрубил Дальциэль. – Я ещё не решил. Я хочу сначала узнать, как ему удалось сюда попасть.
– В обличье собаки повара, само собой, – сказала принцесса Беатрис.
– А когда он превратился в человека, то оказался совсем неодет! – добавила принцесса Альберийская.
– Какой кошмар! – закивала принцесса Беатрис. – Пришлось надеть на него кринолин Её совершенства.
– Подведите его поближе, – приказал Дальциэль.
Принцесса Беатрис и её помощница подтащили Абдуллу к подножию трона, причём Абдулла шёл крошечными, жеманными шажками, надеясь, что ифриты спишут такую странную походку на кринолин. На самом же деле ему приходилось семенить, потому что под кринолином прятался ещё и пёс Джамала. Абдулла изо всех сил стискивал его бока коленями, чтобы псу не пришло в голову выскочить. Эта часть плана подразумевала отсутствие пса, а принцессы все как одна считали, что Дальциэль непременно отправит Хазруэля на поиски собаки, а тот разоблачит всеобщий обман.
Дальциэль вперил в Абдуллу гневный взор. Абдулле осталось уповать лишь на то, что Дальциэль и вправду не располагает никакими особенными возможностями. Хазруэль говорил, будто его братец слаб. Однако Абдулле подумалось, что даже слабенький ифрит – в несколько раз сильнее человека.
– Так ты прибыл сюда в обличье собаки? – протрубил Дальциэль. – Каким образом?
– Волшебным, о великий ифрит, – ответил Абдулла. Вообще‑то он собирался детально всё объяснить, однако под кринолином Её совершенства разыгралась небольшая битва. Оказалось, что пёс Джамала ненавидит ифритов даже сильнее, чем большую часть человечества. Он так и рвался покусать Дальциэля. – Я принял обличье пса твоего повара, – начал объяснять Абдулла. Тут пёс так рьяно устремился к Дальциэлю, что Абдулла испугался, как бы он не вырвался. Он был вынужден ещё сильнее стиснуть колени. Пёс ответил на это громким грозным рыком. – Прошу прощения! – простонал Абдулла. На лбу у него выступил пот. – Я ещё не отвык от собачьего обличья и время от времени не могу сдержать рычания.
Цветок‑в‑Ночи поняла, что Абдулле приходится туго, и ударилась в рыдания.
– О благороднейший принц! Ради меня унизиться до собачьего облика! Пощади его, благородный ифрит! Пощади!
– Молчи, женщина! – снова оборвал её Дальциэль. – А где этот повар? Подведите его ко мне.
Принцесса Фарктанская и наследница Таяка выволокли вперёд Джамала, который ломал руки и подобострастно корчился.
– Досточтимый ифрит, клянусь, я тут ни при чём! – выл Джамал. – Только не делай мне больно! Я не знал, что это не настоящая собака!
Абдулла был готов поклясться, что Джамал в полном и неподдельном ужасе. Может, и так, но у повара хватило разумения даже в таком состоянии погладить Абдуллу по голове.
– Хорошая собачка, – проговорил он. – Молодец. – После чего рухнул ниц и принялся на занзибский манер пресмыкаться на ступенях трона. – О величайший из великих, я невиновен! – голосил он. – Невиновен! Не казни меня!
Голос хозяина успокоил пса. Рык прекратился. Абдулла чуточку расслабил колени.
– Я тоже невиновен, о собиратель венценосных дев, – заявил он. – Я пришёл спасти только ту, которую люблю. Неужели ты не проявишь снисхождения к моей верности – ведь ты и сам любишь столько принцесс!
Дальциэль с озадаченным видом почесал подбородок.
– Любовь? – протянул он. – Нет, не могу сказать, чтобы это чувство было мне понятно. Я вообще не понимаю, смертный, как что бы то ни было могло заставить тебя оказаться в подобном положении.
Хазруэль, который огромной тёмной массой маячил позади трона, улыбнулся ещё гнуснее прежнего.
– Что мне сделать с этой тварью, о брат мой? – пророкотал он. – Поджарить его на медленном огне? Извлечь его душу и встроить её в пол? Расчленить его…
– Нет, нет! Будь милосерден, о великий Хазруэль! – нашлась Цветок‑в‑Ночи. – Дай же ему шанс! Если ты это сделаешь, я никогда не стану задавать тебе вопросов, жаловаться и читать тебе лекции! Я стану кроткой и вежливой!
Дальциэль снова почесал подбородок и с сомнением огляделся. У Абдуллы отлегло от сердца. Дальциэль и вправду был слабенький ифрит – по крайней мере, по характеру.
– Если бы я решил дать ему возможность… – начал ифрит.
– Послушайся моего совета, о брат мой, – пресёк его Хазруэль. – Не делай этого. Этот человек такой плут…
При этих словах Цветок‑в‑Ночи снова зарыдала и ещё начала бить себя в грудь. Абдулла закричал, перекрывая её рыдания:
– О великий Дальциэль, позволь мне попытаться отгадать, где ты спрятал жизнь твоего брата. Если я не отгадаю – убей меня, а если отгадаю, отпусти с миром.
Это совершенно ошеломило Дальциэля. Он разинул рот, показав острые серебристые зубы, и его смех раскатился по залу, словно фанфары.
– Но тебе нипочём не догадаться, маленький смертный! – хохотал он. А затем, как принцессы и предупреждали Абдуллу, причём весьма настойчиво, ифрит не сдержался и начал сыпать намёками: – Я спрятал его жизнь так искусно, – многозначительно начал он, – что можно смотреть на неё, но не видеть. Хазруэль её не видит, а ведь он ифрит. На что же тебе надеяться? Но я думаю, что будет забавно, если перед тем, как убить тебя, я дам тебе три попытки. Догадывайся. Итак, где я спрятал жизнь моего брата?
Абдулла глянул на Хазруэля – не решит ли тот вмешаться. Однако Хазруэль просто с загадочным видом присел на корточки. Пока что план действовал. Хазруэлю было выгодно не вмешиваться. Абдулла на это рассчитывал. Он покрепче стиснул пса коленями и вцепился в кринолин Её совершенства, притворяясь, будто думает. На самом деле он тихонько пнул бутылку с джинном.
– Моя первая догадка, о великий ифрит… – произнёс он и уставился в пол, словно зелёный порфир мог его вдохновить. Сдержит ли джинн своё слово? На какую‑то жалкую и страшную секунду Абдулла решил, что джинн, как всегда, его обманул и придётся рисковать самому. А потом, к великому своему облегчению, он увидел, как из‑под кринолина Её совершенства выползла струйка лилового дыма и замерла, бдительная и смирная, у босой ноги Абдуллы.
– Первая моя догадка – ты спрятал жизнь Хазруэля на луне, – сказал Абдулла. Дальциэль радостно рассмеялся:
– Не угадал! Он бы её там нашёл! Нет, всё куда проще и куда сложнее!
Теперь Абдулла знал, что жизнь где‑то здесь, в замке, как и думали большинство принцесс. Он изо всех сил изобразил тяжкие раздумья.
– Вторая догадка – ты отдал её одному из ангелов‑хранителей, – сказал он.
– Опять не угадал! – ещё больше обрадовался Дальциэль. – Ангелы бы тут же вернули её обратно! Всё гораздо хитроумнее, маленький смертный! Тебе никогда не догадаться! Просто поразительно, как некоторые не замечают того, что у них прямо под носом!
И тут Абдуллу осенило – он понял, где на самом деле спрятана жизнь Хазруэля. Его посетило вдохновение – и он всё понял. Но возможность ошибиться пугала его до смерти. Поскольку вот‑вот настанет время, когда ему самому придётся завладеть жизнью Хазруэля, медлить было нельзя, потому что другой возможности Дальциэль бы ему не предоставил. Поэтому ему и нужен был джинн – чтобы подтвердить догадку. Струйка дыма по‑прежнему вилась по полу, почти невидимая стороннему глазу. Если Абдулла догадался, наверное, джинн тоже всё понял?
– Э… – протянул Абдулла. – Гм…
Струйка дыма бесшумно спряталась под кринолин Её совершенства и свернулась внутри; там она, судя по всему, пощекотала нос псу Джамала. Пёс чихнул.
– Апчхи! – закричал Абдулла, едва не заглушив голос джинна, прошептавший: «Это кольцо у Хазруэля в носу!»
– Апчхи! – повторил Абдулла и притворился, что опять не угадал. Это был самый опасный пункт плана. – Жизнь твоего брата у тебя в зубе, о великий Дальциэль.
– Не угадал! – протрубил Дальциэль. – Хазруэль, поджарь его!
– Пощади его! – рыдала Цветок‑в‑Ночи, а Хазруэль, весь вид которого изображал разочарование и презрение, начал потихоньку подниматься.
Принцессы были начеку. Десять царственных рук вытолкнули из толпы к ступеням трона принцессу Валерию.
– Хочу соба‑а‑а‑а‑а‑ачку! – провозгласила Валерия. Это был её бенефис. Как объяснила ей Софи, теперь у неё было тридцать новых тётушек и трое дядюшек и все они умоляли её поплакать от всей души. А раньше никто‑никто не хотел, чтобы она плакала. К тому же все новые тётушки пообещали ей по коробке конфет, если она закатит действительно отменную истерику. Всего выходит тридцать коробок. Ради этого стоит постараться. Валерия сделала квадратный рот. Она выпятила грудь. Она вложила в плач все свои силы:
– ХОЧУ СОБА‑А‑А‑А‑АЧКУ! НЕ ХОЧУ АБДУЛЛУ! ХОЧУ ОБРАТНО СОБАЧКУ! – И она бросилась ничком на ступени трона, перекатилась через Джамала, снова вскочила на ноги и кинулась к трону. Дальциэль поспешно вскочил на сиденье – подальше от Валерии. – ОТДАЙТЕ МОЮ СОБА‑А‑А‑А‑АЧКУУУУУУУУ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! – вопила Валерия.
В тот же миг крошечная желтолицая принцесса Цапфана основательно ущипнула Моргана – как раз куда следует. Морган уснул на её крошечных ручках и ему снилось, что он опять котёнок. Он вздрогнул, проснулся и обнаружил, что по‑прежнему беспомощный младенец. Ярость его была беспредельна. Он разинул рот и взревел. Ноги гневно молотили воздух. Кулаки сжимались и разжимались. Ревел он так страстно, что, если бы между ним и Валерией было соревнование, он бы, пожалуй, победил. Так или иначе, шум поднялся неописуемый. Эхо подхватило его и понесло по залу, утроило вопли и швырнуло всё это прямо к трону.
– Эхо, давай‑ка вываливай всё на ифритов, – велела Софи колдовским тоном. – И не удваивай шум, а утраивай.
Зал превратился в сумасшедший дом. Оба ифрита зажали ладонями острые уши.
– Прекратить! – негодовал Дальциэль. – Пусть они замолчат! Откуда здесь младенец?!
На что Хазруэль прогудел:
– У женщин бывают дети, о дурень среди ифритов! Чего ты ждал?
– ОТДАЙТЕ МОЮ СОБА‑А‑А‑А‑А‑АЧ‑КУ!!!!!!!! – требовала Валерия, молотя кулаками по сиденью трона.
Трубный голос Дальциэля едва пробивался сквозь гвалт:
– Хазруэль, отдай ей собачку, или я тебя убью!
На этом этапе плана Абдулла твёрдо надеялся, что если его к этому моменту не убьют, то наверняка превратят в собаку. Этого он и добивался. Ещё он рассчитал, что тогда пёс Джамала вырвется на свободу. Он заключил, что, если из‑под кринолина Её совершенства выскочит не одна собака, а две, это лишь усугубит суматоху. Однако вопли, а также троекратное их эхо поглотили внимание Хазруэля настолько же, насколько и внимание его братца. Ифрит мотал головой, зажав уши и крича от боли – как и положено ифриту на грани помешательства. И, в конце концов, он сложил громадные крылья и превратился в собаку сам.
Он был очень крупной собакой, нечто среднее между ослом и бульдогом, в буро‑серых пятнах, с золотым кольцом в приплюснутом носу. Эта огромная собака положила гигантские лапы на подлокотник трона и вытянула к лицу Валерии колоссальный слюнявый язык. Хазруэль старался казаться дружелюбным. Однако при виде такой уродливой громадины Валерия, что естественно, завопила ещё пуще. Морган испугался. Он тоже заплакал ещё громче.
На какой‑то миг Абдулла растерялся, а в следующий миг он понял, что никто не услышит, если он закричит. Тем не менее он скомандовал:
– Солдат! Держи Хазруэля! Кто‑нибудь! Держите Дальциэля!
К счастью, солдат сохранял бдительность. Он был мастер сохранять бдительность. Джарина Джамская исчезла в вихре поношенных одежд и солдат вспрыгнул на ступени трона. Софи бросилась за ним, кивая принцессам, чтобы те тоже на месте не стояли. Она обхватила белые колени Дальциэля, а солдат стиснул смуглыми руками шею пса. Принцессы толпой ринулись на ступени, а там уж большинство набросилось на Дальциэля – с видом принцесс, всей душой стремящихся к отмщению – кроме принцессы Беатрис, которая оттащила Валерию подальше от гущи схватки и взяла на себя нелёгкую задачу заставить её замолчать. Крошечная принцесса Цапфана между тем мирно присела в сторонке на зелёный порфир, укачивая Моргана, чтобы он снова уснул.
Абдулла попробовал было побежать к Хазруэлю. Однако не успел он шевельнуться, как пёс Джамала воспользовался случаем и вырвался на волю. Он выскочил из‑под кринолина Её совершенства, чтобы понаблюдать за ходом схватки. Он обожал схватки. Ещё он увидел другую собаку. Вот уж кого пёс Джамала ненавидел даже сильнее, чем ифритов и род людской, так это других собак. Размер при этом значения не имел. Пёс Джамала зарычал и ринулся в бой. И пока Абдулла выбирался из кринолина Её совершенства, пёс Джамала вцепился Хазруэлю в горло.
Хазруэля уже держал солдат, и это было для него слишком. Он снова превратился в ифрита. Он гневно взмахнул руками. И пёс Джамала, кувыркаясь, уплыл по воздуху к дальней стене, где и грянулся об пол с визгом. Затем Хазруэль попытался встать, но солдат уже сидел у него на спине, не давая расправить кожистые крылья. Хазруэль напрягся, глубоко вдохнул и начал вздыматься.
– Заклинаю тебя, Хазруэль, не поднимай голову! – закричал Абдулла, пинком отбрасывая наконец кринолин Её совершенства.
Оставшись в одной набедренной повязке, он взбежал по ступеням и ухватился за громадное левое ухо Хазруэля. Тут и Цветок‑в‑Ночи поняла, где спрятана жизнь Хазруэля, и, к великой радости Абдуллы, подпрыгнула и повисла на правом ухе ифрита. Так они и висели, порой взлетая в воздух, когда Хазруэль временно пересиливал солдата, и шлёпаясь об пол, когда солдат временно пересиливал Хазруэля; между ними было огромное рычащее лицо ифрита, а прямо под ними – жилистые руки солдата, обхватившие шею Хазруэля. Изредка Абдулла видел Дальциэля, стоявшего на сиденье трона и полускрытого грудой принцесс. Ифрит расправил слабые золотые крылышки. Для полётов они явно не годились, но Дальциэль отбивался ими от принцесс, призывая Хазруэля на помощь.
Трубные вопли Дальциэля, судя по всему, придали Хазруэлю сил. Он стал одолевать солдата. Абдулла попытался дотянуться до золотого кольца, которое болталось у самого его плеча, в крючковатом носу Хазруэля. Абдулла отпустил левую руку, но правая у него вспотела и заскользила по уху ифрита. Абдулла отчаянно вцепился в ухо, чтобы не сорваться.
Он не принял в расчёт пса Джамала. Полежав минутку в полном ошеломлении, пёс поднялся, разъярившись больше прежнего и преисполнясь ненависти к ифритам. Он увидел Хазруэля и узнал своего врага. Вздыбив шерсть и оскалясь, пробежал он обратно к трону, мимо крошечной принцессы и Моргана, мимо принцессы Беатрис и Валерии, мимо нахлынувших на трон принцесс, мимо скорчившейся фигуры своего хозяина – и прыгнул на ту часть ифрита, до которой легче всего было достать. Абдулла едва успел отдёрнуть руку.
Щёлк! – лязгнули зубы пса. Гульп! – сказала его глотка. После чего на морде у него появилось озадаченное выражение, и он рухнул на пол, беспокойно икая. Хазруэль взвыл от боли и вскочил, прижав обе руки к носу. Солдат скатился на пол. Абдулла и Цветок‑в‑Ночи разлетелись в стороны. Абдулла бросился к икающему псу, однако Джамал успел первым и нежно обнял своего любимца.
– Бедная собачка, бедная собачка! Ничего, скоро тебе полегчает! – заворковал он и понёс пса вниз по ступеням.
Абдулла стащил следом оглушённого солдата и вместе с ним преградил Джамалу путь.
– Все стойте! – крикнул он. – Замри, Дальциэль! Мы заполучили жизнь твоего брата!
Бой на троне тут же прекратился. Дальциэль выпрямился, раскинув крылья, и глаза у него снова стали словно горны.
– Я тебе не верю, – сказал он. – Где?
– Внутри пса, – ответил Абдулла.
– Только до завтра, – успокоил их Джамал. – У него от кальмаров желудок стал такой чувствительный. Скажите спасибо…
Абдулла пнул его, чтобы тот замолк.
– Пёс проглотил кольцо, которое было у Хазруэля в носу, – объяснил он.
Злоба на лице Дальциэля ясно показала ему, что джинн был прав. Абдулла угадал.
– Ах! – сказали принцессы. Все уставились на Хазруэля, огромного, согнутого пополам, – из его яростных глаз лились слёзы, а обеими руками он держался за нос. Между громадных когтистых пальцев сочилась ифритская кровь – прозрачная и зеленоватая.
– Гаг же я саб де подял, – сокрушался Хазруэль. – Ода же была у бедя под досом!
Из толпы, окружившей трон, выступила старенькая принцесса Верхне‑Норландская, она пошарила в рукаве и протянула Хазруэлю крошечный кружевной платочек.
– Возьмите, – сказала она. – Не горюйте.
Хазруэль с сердечным «сбазибо» принял платочек и прижал его к ранке на носу. Ничего существенного, кроме кольца, пёс не откусил. Хорошенько промокнув кровь, ифрит тяжко преклонил колена и указал Абдулле на трон.
– Ну вот, теперь я снова добрый. Просите чего хотите, – скорбно проговорил он.

Глава двадцать первая, 
в которой замок спускается на землю 

Ответ на вопрос Хазруэля Абдулле долго обдумывать не пришлось.
– О могучий ифрит, сошли своего брата туда, откуда он не вернётся, – повелел он. Дальциэль тут же ударился в тающие голубые слёзы.
– Это нечестно! – рыдал он, топая ногами по трону. – Вечно вы все против меня! Хазруэль, ты совсем не любишь своего маленького братика! Ты меня надул! Ты даже не попытался помешать этим троим негодяям!
Абдулла был уверен, что Дальциэль совершенно прав. Зная, каким могуществом обладают ифриты, Абдулла не сомневался, что стоило Хазруэлю захотеть, и он бы зашвырнул солдата, не говоря уже о самом Абдулле и о Цветке‑в‑Ночи, на край земли.
– И я никому ничего плохого не сделал! – продолжал голосить Дальциэль. – Имею я право жениться или нет?!
Пока он вопил и топал, Хазруэль шепнул Абдулле:
– В океане на юге есть плавучий остров, мимо которого корабли проходят лишь раз в сто лет. На нём выстроен дворец и растёт много фруктовых деревьев. Можно, я сошлю брата туда?
– А теперь вы собираетесь прогнать меня! – не унимался Дальциэль. – Никого не волнует, как мне будет там одиноко!
– Кстати, – шепнул Хазруэль Абдулле, – родственники первой жены твоего отца заключили с наёмниками соглашение, которое позволило им покинуть Занзиб и счастливо избежать гнева Султана, но две их племянницы остались. Султан арестовал бедных девушек, ведь теперь они твои ближайшие родственницы.
– Как это огорчительно, – искренне ответил Абдулла. Он понял, к чему клонит Хазруэль. – Быть может, о великий ифрит, ты отметишь своё возвращение на путь добра тем, что перенесёшь этих юных дам сюда?
Жуткое лицо Хазруэля просияло. Он поднял огромную когтистую лапу. Прогремел раскат грома, за которым последовал девичий писк, и перед троном возникли две толстые племянницы. Всё оказалось очень просто. Абдулла понял, что Хазруэль действительно утаивал свою силу. Взглянув в громадные раскосые глазищи ифрита, в уголках которых ещё стояли слёзы после нападения пса, Абдулла понял: ифрит знает, что он знает.
– Хватит принцесс! – охнула принцесса Беатрис. Она стояла на коленях возле Валерии, и вид у неё был раздражённый.
– Нет‑нет, заверяю вас, это совсем другое дело, – успокоил её Абдулла.
Племянницы ничем не напоминали принцесс – скорее наоборот. Они были в самых старых своих одеждах практичного розового и повседневного жёлтого цвета, к тому же измятых и несвежих после пережитых испытаний, причёски у бедняжек совсем растрепались. Девушки бросили взгляд на Дальциэля, который рыдал и топал ногами у них над головой, а затем на массивную фигуру Хазруэля, а потом и на Абдуллу, на котором не было ничего, кроме набедренной повязки, и завизжали. После чего каждая попыталась спрятать лицо на пухлом плече сестры.
– Бедные девушки, – заметила принцесса Верхне‑Норландская. – Вовсе не царственное поведение.
– Дальциэль! – окликнул Абдулла хнычущего ифрита. – О прекрасный Дальциэль, похититель принцесс, успокойся на миг и погляди, что за подарок я преподношу тебе, чтобы утешить тебя в изгнании.
Дальциэль умолк на полувсхлипе.
– Подарок?
Абдулла показал на племянниц:
– Взгляни на двух невест – юных, цветущих и изнывающих без наречённого.
Дальциэль отёр со щёк сверкающие слёзы и осмотрел племянниц – совершенно так же, как самые дальновидные клиенты Абдуллы осматривали его ковры.
– Парные! – сказал он. – И какие пухленькие! Ну и где тут подвох? Они наверняка не твои, и ты не имеешь права ими распоряжаться!
– Никакого подвоха, о сиятельный ифрит, – возразил Абдулла. Ему подумалось, что теперь, когда ближайшие родственники девушек их бросили, они оказались в полном его распоряжении. Но на всякий случай он добавил: – Ты же можешь их похитить, о могучий Дальциэль. – И он подошёл к племянницам и погладил обеих по пухлым плечам. – Милые дамы, – начал он. – О полнейшие из полных лун Занзиба, молю, простите меня за тот несчастный обет, который помешал мне сполна насладиться вашим… э… величием. Посмотрите же, какого мужа я нашёл вам взамен моей ничтожной особы.
При слове «муж» головы племянниц так и вскинулись. Они посмотрели на Дальциэля.
– Какой симпа‑атичный, – произнесла розовая.
– А мне нравится, когда крылья, – произнесла жёлтая. – Оригинально.
– Клыки – это так эротично, – задумчиво протянула розовая. – И когти тоже, только надо поосторожнее с коврами.
С каждым их высказыванием Дальциэль сиял всё пуще.
– Сейчас же их похищу, – решил он. – По мне, так они куда лучше принцесс. Хазруэль, почему я с самого начала не стал вместо принцесс похищать толстушек?
Хазруэль обнажил клыки в ласковой улыбке:
– Ты сам так захотел, о брат мой. – Улыбка его померкла. – Ну что ж, если ты готов, мой долг – отправить тебя в ссылку прямо сейчас.
– Теперь я не особенно возражаю, – ответил Дальциэль, не сводя взгляда с племянниц.
Хазруэль снова простёр руку – медленно и неохотно, – и так же медленно, с тремя раскатами грома, исчезли Дальциэль и две племянницы. Слегка потянуло морем, откуда‑то донеслись крики чаек. И Морган, и Валерия снова принялись плакать. Все прочие вздохнули, глубже всех Хазруэль. Абдулла с некоторым удивлением понял, что Хазруэль и вправду любил брата. Хотя понять, как вообще можно любить Дальциэля, было трудновато, Абдулла его не винил. Мне ли его судить, подумал он, когда Цветок‑в‑Ночи подошла и взяла его за руку.
Хазруэль снова вздохнул – ещё тяжелее – и, горестно свесив по сторонам кожистые крылья, уселся на трон, который был ему куда более по мерке, чем Дальциэлю.
– У нас ещё остались нерешённые дела, – сказал он, бережно ощупывая нос. Нос, судя по всему, уже подживал.
– Ещё бы! – воскликнула Софи, Она дожидалась на ступенях трона, когда представится случай заговорить. – Когда ты украл наш бродячий замок, то куда‑то подевал моего мужа Хоула. Где он? Хочу его обратно!
Хазруэль печально поднял голову, однако не успел он ответить, как в толпе принцесс раздались испуганные крики. Все, кто стоял у ступеней, разбежались подальше от кринолина Её совершенства. Тот надувался и опадал на обручах, словно гармошка.
– Помогите! – послышался из‑под него голос джинна. – Выпустите меня отсюда! Вы обещали!
Цветок‑в‑Ночи так и зажала рот ладошкой.
– Ой! Совсем забыла! – ахнула она и побежала от Абдуллы вниз по ступеням. Она отбросила кринолин в сторону и из‑под него вырвался клуб лилового дыма.
– Я желаю, – воскликнула Цветок‑в‑Ночи, – чтобы ты, джинн, освободился от власти бутылки и обрёл свободу на веки вечные!
Джинн, как всегда, не стал тратить время на благодарности. Бутылка взорвалась с громким «бамс!». Среди клубов дыма на ноги поднялась фигура определённо более плотная.
При виде её Софи коротко вскрикнула:
– Вот спасибо этой девушке! Спасибо, спасибо!
Она так быстро подбежала к тающим клубам дыма, что едва не опрокинула скрытого в них человека. Он, впрочем, не возражал. Он обнял Софи и закружил по залу.
– Как же я не догадалась? Почему я ничего не поняла? – задыхалась Софи, танцуя по битому стеклу.
– Чары же, – мрачно объяснил Хазруэль. – Если бы было ясно, что это чародей Хоул, кто‑нибудь наверняка освободил бы его. Вы не могли догадаться, кто это, а он не мог никому про это рассказать.
Придворный маг Хоул оказался моложе и гораздо элегантнее кудесника Салимана. Он был в роскошном костюме лилового атласа, по соседству с которым волосы у него отливали довольно‑таки неестественной желтизной. Абдулла взглянул в светлые глаза чародея на худощавом лице. Он же ясно видел эти глаза – тогда, в оазисе. Абдулла подумал, что должен был догадаться. Он почувствовал себя совершенно не в своей тарелке. Он помыкал этим джинном. Он думал, что неплохо его знает. Следует ли из этого вывод, что он неплохо знает чародея? Или нет?
По этой причине Абдулла не стал присоединяться к всеобщему ликованию, когда все, в том числе солдат, столпились вокруг чародея Хоула, громогласно поздравляя его с освобождением. Абдулла глядел, как крошечная принцесса Цапфана тихонько прошла сквозь ликующую толпу и торжественно вручила чародею Моргана.
– Спасибо, – кивнул чародей, забирая у неё младенца. – Я решил забрать его туда, где сам смогу за ним присматривать, – объяснил он Софи. – Извини, что напугал тебя.
Казалось, держать на руках младенцев Хоулу привычнее, чем его жене. Он ласково покачал Моргана и посмотрел ему в лицо. Морган в ответ уставился на него – довольно‑таки свирепо.
– Страшненький‑то какой! – высказался Хоул. – Будто из старого кирпича высекли.
– Хоул! – укорила его Софи. Но получилось у неё совсем не сердито.
– Минутку, – сказал Хоул. Он шагнул на ступени трона и взглянул снизу вверх на Хазруэля. – Послушай‑ка, ифрит. У меня к тебе счётец. Что ты, собственно, хотел сказать, когда стащил мой замок и загнал меня в бутылку?
Глаза Хазруэля вспыхнули гневным оранжевым светом.
– Неужели ты воображаешь, чародей, будто твоё могущество сопоставимо с моим?
– Нет, – ответил Хоул. – Просто я требую объяснений.
Абдулла поймал себя на том, что восхищается этим человеком. Зная, каким трусом был джинн, Абдулла не сомневался, что сейчас внутри Хоула всё от ужаса превратилось в студень. Но снаружи этого было совсем не видно. Хоул прислонил Моргана к лиловому шёлковому плечу и глядел Хазруэлю прямо в глаза.
– Что ж, – сказал Хазруэль. – Украсть замок мне приказал брат, так что тут у меня не было выбора. Однако относительно тебя Дальциэль никаких распоряжений не сделал, упомянул лишь, что я должен принять все меры, чтобы ты не смог вернуть замок назад. Если бы ты был безупречен, я бы всего‑навсего перенёс тебя на тот остров, где теперь пребывает мой брат. Но я знал, что ты воспользовался колдовством, чтобы завоевать соседнюю страну…
– Это нечестно! – возразил Хоул. – Мне приказал король!.. – На миг он стал очень похож на Дальциэля и, видимо, сам это понял. Он умолк. Он задумался. А потом печально сказал: – Признаться, я бы мог, пожалуй, перенаправить ход мыслей его величества, если бы мне тогда это пришло в голову. Ты прав. Только, пожалуйста, прими все меры, чтобы не попасться мне впредь в такой ситуации, когда я смогу загнать тебя в бутылку.
– Вероятно, я этого заслуживаю, – согласился Хазруэль. – И я тем более этого заслуживаю, что взял на себя труд обеспечить всем участникам самую подходящую участь, которую только мог измыслить. – Он скосил глаза на Абдуллу. – Прав ли я?
– Это самая что ни на есть горькая правда, о великий ифрит, – кивнул Абдулла. – Сбылись все мои мечты, а не только приятные.
Хазруэль тоже кивнул в ответ.
– А теперь я должен вас покинуть, – сказал он, – но прежде предприму ещё один небольшой, но нужный шаг.
Крылья его взметнулись, руки проделали магические пассы. И вдруг ифрит оказался посреди роя непонятных крылатых созданий. Они парили над троном и над его головой, словно прозрачные морские коньки, не издавая ни звука, кроме слабого шелеста трепещущих крылышек.
– Это его ангелы, – объяснила принцесса Беатрис принцессе Валерии.
Хазруэль шепнул что‑то крылатым существам, и они исчезли столь же внезапно, как и появились, но тут же возникли снова и точно так же, роем, зашелестели вокруг головы Джамала. Джамал в ужасе отшатнулся, но это не помогло. Рой следовал за ним. Крылатые существа одно за другим пикировали на разные части шкуры пса Джамала. Достигнув цели, существа сжимались и исчезали в шерсти, пока их не осталось всего два.
Абдулла внезапно обнаружил, что оставшиеся два ангела парят вровень с его глазами. Он пригнулся, и существа тоже снизились. Послышались два тоненьких холодных голоска, – казалось, то, что они говорили, слышит только Абдулла.
– Тщательно всё обдумав, – сказали голоса, – мы обнаружили, что это обличье нравится нам больше, нежели жабье. Мы расцениваем это в свете вечности и потому благодарим тебя. – С этими словами два существа метнулись к псу Джамала, сжались и исчезли в его грубой шкуре.
Джамал уставился на пса, которого по‑прежнему держал в объятиях.
– И зачем же мой пёс битком набит ангелами? – спросил он Хазруэля.
– Они не сделают ничего дурного ни тебе, ни твоему псу, – ответил ифрит. – Просто подождут, когда снова появится золотое кольцо. Сдаётся мне, ты сказал – завтра? Ты же понимаешь, насколько мне важно проследить судьбу моей жизни. Когда мои ангелы её обнаружат, то доставят её мне, где бы я ни находился. – Он вздохнул так тяжко, что у всех растрепались волосы. – А я не знаю, где я буду, – убитым голосом поведал он. – Надо искать себе место изгнания. В каких‑нибудь отдалённых безднах. Я был злым. Никогда больше не войти мне в ряды Добрых Ифритов.
– Ну что ты, великий ифрит! – воскликнула Цветок‑в‑Ночи. – Меня учили, что добро умеет прощать. Добрые джинны наверняка обрадуются твоему возвращению!
– Ах, премудрая принцесса, – покачал огромной головой Хазруэль, – ты ничего не понимаешь.
Абдулла подумал, что он‑то как раз понимает Хазруэля. Вероятно, это понимание основывалось на том, что с родственниками первой жены своего отца он вёл себя отнюдь не учтиво.
– Тише, любовь моя, – произнёс он. – Хазруэль имеет в виду то, что быть злым ему понравилось и он в этом не раскаивается.
– Это правда, – сказал Хазруэль. – За последние месяцы на мою долю выпало гораздо больше веселья, чем за многие сотни лет до этого. Меня этому научил Дальциэль. Теперь я должен удалиться в изгнание, поскольку страшусь, не начну ли я так же веселиться среди Добрых Ифритов. Только я не знаю, куда мне пойти.
Тут Хоула, по‑видимому, осенило. Он кашлянул.
– Почему бы тебе не отправиться… в другой мир? – предложил он. – Миров, знаешь ли, сотни и сотни.
Крылья Хазруэля взметнулись и забились от волнения, отчего волосы и платья всех принцесс в зале затрепетали.
– Правда? Где? Покажи мне, как проникнуть в другой мир!
Хоул переложил Моргана в неловкие объятия Софи и взбежал по ступеням трона. То, что он показал Хазруэлю, на сторонний взгляд казалось лишь чередой странных жестов и двумя‑тремя кивками. Судя по всему, Хазруэль прекрасно всё понял. Он кивнул в ответ. Затем он поднялся с трона и просто пошёл, не сказав ни слова, через зал и сквозь стену – словно стена была всего‑навсего туманом. Огромный зал внезапно как будто опустел.
– Скатертью дорожка, – сказал Хоул.
– Ты что, отправил его в твой мир?! – ахнула Софи.
– Конечно, нет! – возмутился Хоул. – Там и без этого головной боли хватает. Я послал его в противоположном направлении. Поставил на то, что замок не исчезнет. – Он медленно развернулся, оглядывая туманные просторы зала. – Ничего не пропало, – сказал он. – А значит, Кальцифер где‑то здесь. Это ведь он движет замок. – И Хоул звонко закричал: – Кальцифер! Ты где? 
Кринолин Её совершенства снова зажил собственной жизнью. На сей раз он откатился в сторону на обручах, и из‑под него выплыл ковёр‑самолёт. Ковёр встряхнулся – примерно, как пёс Джамала, который тоже принялся отряхиваться. А потом, ко всеобщему изумлению, он шлёпнулся на пол и начал распускаться. Абдулла едва не взвыл от подобной расточительности. Вылезавшая из ковра длинная нить была голубой и невероятно яркой, словно бы ковёр был сделан вовсе не из обычной шерсти. Эта нить металась из конца в конец ковра, становилась всё длиннее и взмывала всё выше, пока не вытянулась между высоким туманным потолком и почти голым холстом, в который была вплетена.
И вот наконец нить нетерпеливым рывком вытянула из холста второй конец и целиком взлетела под потолок, где принялась свиваться, искрясь, и снова вытянулась, и наконец обрела совершенно новые очертания – наподобие перевёрнутой слезинки или, может быть, языка пламени. Эта слезинка уверенно и целеустремлённо поплыла вниз. Когда она приблизилась, Абдулла различил на ней лицо, состоявшее из лиловых, зелёных и оранжевых огоньков. Абдулла пожал плечами, покоряясь судьбе. Судя по всему, свои кровные золотые он потратил на огненного демона, а вовсе не на ковёр‑самолёт.
Огненный демон заговорил лиловыми искристыми губами.
– Слава небесам! – сказал он. – Почему никто не додумался раньше позвать меня по имени? У меня всё болит!
– Бедняжка Кальцифер! – воскликнула Софи. – Но я же не знала!
– А с тобой я вообще не разговариваю, – проворчало невероятное огненное создание. – Ты впивалась в меня когтями. И с тобой тоже, – сообщил демон, проплывая мимо Хоула. – Ты втравил меня в эту авантюру. Лично я вовсе не хотел помогать королевской армии. Говорить я буду только с ним, – заявил он, неожиданно возникнув у Абдуллы за плечом. Абдулла услышал, как у него потрескивают волосы. Пламя было горячее. – Он, и только он на всём белом свете пытался мне польстить!
– И с каких это пор, интересно, тебе нужна лесть? – кисло уточнил Хоул.
– С тех пор как я понял, насколько это приятно, когда о тебе говорят приятное, – ответил Кальцифер.
– Но я не вижу в тебе ничего приятного, – хмыкнул Хоул. – Ну и пожалуйста! – И он повернулся к Кальциферу спиной, отчего лиловые атласные рукава так и закружились вихрем.
– Что, жабой стать захотелось? – спросил Кальцифер. – Знаешь, не ты один умеешь делать жаб!
Хоул сердито топнул ногой в лиловой туфле.
– Тогда, быть может, твой новый друг попросит тебя вернуть замок на место?.. – прошипел он.
Абдулле стало немного грустно. По всей видимости, Хоул ясно давал понять, что они с Абдуллой незнакомы. Но намёк он понял. Он поклонился.
– О карбункул среди колдовских существ, о пламя ликования и светоч среди ковров, чьё истинное обличье более чем в тысячу раз превосходит то, в котором ты был драгоценной тканью…
– Поскорее, а? – буркнул Хоул.
– …не дашь ли ты любезное согласие на то, чтобы переместить этот замок на землю? – закончил Абдулла.
– С удовольствием, – сказал Кальцифер.
Все почувствовали, как замок опускается. Поначалу он летел настолько быстро, что Софи вцепилась в руку Хоула, а многие принцессы вскрикнули, ведь желудок, как громко отметила Валерия, так и норовил остаться в небе. Вероятно, Кальцифер так долго был в чуждом обличье, что несколько разучился управлять замком. Впрочем, через минуту полёт несколько замедлился и стал до того плавным, что его почти никто не замечал. Это было очень кстати, поскольку замок на лету приметно уменьшался. Все были вынуждены тесно столпиться и даже толкались, чтобы удержать равновесие. Стены всё сдвигались, и облачный порфир превращался в обычную штукатурку. Потолок опускался, своды становились чёрными балками, а за тем местом, где стоял трон, появилось окно. Сначала за ним было темновато. Абдулла поскорее обернулся к нему, надеясь бросить последний взгляд на прозрачное море с закатными островами, но к тому времени, когда окно окончательно стало просто окном, снаружи было только небо, а небольшую, словно в сельском доме, комнатку заливали жёлтые лучи ясной зари. Принцессам уже шагу было некуда ступить, Софи вжалась в угол, стиснув одной рукой Моргана, а другой – локоть Хоула, а Абдулла оказался между Цветком‑в‑Ночи и солдатом.
Абдулла вдруг понял, что солдат уже давно не произносил ни слова. Да и вёл он себя определённо странновато. Он откинул назад позаимствованные у принцесс покрывала и сидел, сгорбившись, на табурете, который возник у очага, когда замок окончательно уменьшился.
– Как вы себя чувствуете? – спросил Абдулла.
– Превосходно, – ответил солдат. Даже голос у него стал какой‑то странный.
К нему протолкалась принцесса Беатрис.
– Ах вот ты где! – воскликнула она. – Что это с тобой? Неужели ты боишься, что теперь, когда всё стало как положено, я нарушу слово? Да?
– Нет, – отозвался солдат. – Или скорее да. Это тебя огорчит.
– Ничуть меня это не огорчит! – фыркнула принцесса Беатрис. – Если я дала слово, я его сдержу! А принц Джастин пусть катится ко всем…
– Но я‑то и есть принц Джастин, – сказал солдат.
– Что? – спросила принцесса Беатрис.
Солдат очень медленно и несмело стянул с головы покрывала и поднял глаза. Лицо у него осталось прежним, с теми же голубыми глазами, то ли совершенно невинными, то ли прожжённо нечестными, то ли и то и другое, но теперь оно стало мягче и носило следы образования. На нём проступила несколько иная солдатскость.
– Этот проклятый ифрит и меня заколдовал, – сказал солдат. – Я вспомнил. Я ждал в лесу донесений партии разведчиков. – Он словно бы извинялся. – Мы искали принцессу Беатрис… гм… тебя, в общем… поиски были не то чтобы успешными, как вдруг мою палатку так и сдёрнуло с шестов и появился ифрит – он протискивался между деревьев. «Принцессу забираю я, – заявил он. – А поскольку вы завоевали её страну обманным, магическим путём, ты станешь солдатом побеждённой армии и сам поймёшь, каково это». И тут я оказался на поле битвы, уверенный, будто я дальнийский солдат.
– Тебе не понравилось? – спросила принцесса Беатрис.
– Что ж, было тяжеловато, – признался принц. – Но я с этим примирился, собрал на поле всё, что могло мне пригодиться, и построил кое‑какие планы. Теперь я понимаю, что должен что‑нибудь сделать для дальнийских ветеранов. Однако, – и тут по лицу его расплылась улыбка, в которой было много от старого солдата, – по правде говоря, бродить по Ингарии было презабавно. Мне понравилось быть жуликом. Этот ифрит мне даже по душе. Единственное, что меня огорчает, – это необходимость снова приняться за обязанности главнокомандующего.
– Тут я могу тебе помочь, – сказала принцесса Беатрис. – Я, знаешь ли, немного в этом разбираюсь.
– Правда? – обрадовался принц и взглянул на неё так, как в бытность свою солдатом глядел на котёнка в собственной шляпе.
Цветок‑в‑Ночи нежно и радостно подтолкнула Абдуллу.
– Это же очинстанский принц! – шепнула она. – Значит, нам нечего его бояться!
Вскоре замок приземлился – мягко, словно пёрышко. Кальцифер, который парил между балками низкого потолка, сообщил, что посадил его в полях под Кингсбери.
– И послал весточку в зеркала Салимана, – похвастался он.
Хоула это, по всей видимости, окончательно разозлило.
– Я тоже, – свирепо прошипел он. – Многовато на себя берёшь!
– Ну получит он две весточки, и что с того? – спросила Софи.
– Чушь какая! – воскликнул Хоул и рассмеялся. На что Кальцифер тоже прыснул, и дружба была восстановлена. Подумав, Абдулла понял, как чувствовал себя Хоул. Всё время, которое ему пришлось пробыть джинном, он кипел от ярости – и продолжал кипеть от ярости сейчас, а выплеснуть эту ярость ему было не на кого, кроме Кальцифера. Возможно, Кальцифер чувствовал то же самое. А колдовские способности у обоих были такие, что нельзя было рисковать, позволив себе злиться на простых смертных.
Обе весточки, несомненно, дошли до адресата. Кто‑то у окна крикнул: «Глядите!» – и все кинулись поглядеть, как кингсберийские ворота открываются и оттуда на полной скорости выезжает королевская карета в сопровождении эскорта гвардейцев. Это была целая процессия. За королевской каретой следовали кареты всякого рода послов, украшенные гербами большинства стран, откуда Хазруэль собрал принцесс.
Хоул повернулся к Абдулле.
– Кажется, я вас неплохо знаю, – заметил он. Они смущённо переглянулись. – А вы меня? – спросил Хоул.
Абдулла поклонился.
– По меньшей мере, в той же степени, – отвечал он.
– Этого‑то я и боялся, – печально сказал Хоул. – Ну что ж, зато я уверен, что, если нужно быстро произнести убедительную речь, то на вас можно положиться. Это может быть кстати, когда сюда доедут все эти кареты.
Так оно и оказалось. Выдалось несколько суматошное время, на протяжении которого Абдулла осип. Однако главная неловкость, по мнению Абдуллы, заключалась в том, что все до единой принцессы, не говоря уже о Софи, Хоуле и принце Джастине, так и рвались сообщить королю, как Абдулла был храбр и хитроумен. Абдулле ужасно хотелось их поправить. Он не был храбр – просто витал в облаках, потому что его любила Цветок‑в‑Ночи.
Принц Джастин отвёл Абдуллу в сторонку – в одну из множества передних королевского дворца.
– Смиритесь, – сказал он. – Никого и никогда не хвалят за дело. Взгляните на меня. Все здешние дальнийцы со мной так и носятся, потому что я раздал их ветеранам деньги, а мой венценосный братец на седьмом небе, потому что я согласился наконец на брак с принцессой Беатрис. Все считают, что я образцовый принц.
– А разве вы возражали против женитьбы на принцессе Беатрис? – спросил Абдулла.
– И ещё как! – ответил принц. – Конечно, тогда я не был с ней знаком. Мы с королём отчаянно поругались по этому поводу, и я даже грозился скинуть его с дворцовой крыши. Когда я пропал, он решил, будто я просто дуюсь. Даже волноваться не начал.
Король был так счастлив, что его брат нашёлся, а Абдулла вернул ему Валерию и придворного мага, что назначил на завтра пышную двойную свадьбу. В результате к суматохе и неловкости прибавилась ещё и спешка. Хоул на скорую руку соорудил – в основном из пергамента – симулякр Королевского Глашатая, которого волшебством перенесли в Занзиб, прямо к Султану, чтобы пригласить его на свадьбу дочери и предложить соответствующий транспорт. Симулякр вернулся через полчаса, определённо потрёпанный, и сообщил, что на случай, если Абдулле взбредёт в голову сунуться в Занзиб, Султан заготовил пятидесятифутовый кол.
Тогда Софи и Хоул отправились к королю. Король учредил две новые должности – Чрезвычайных послов королевства Ингарии – и в тот же вечер отдал эти должности Абдулле и Цветку‑в‑Ночи.
Свадьбы принца и посла вошли в историю, поскольку в качестве подружек невест при принцессе Беатрис и Цветке‑в‑Ночи выступали по четырнадцать принцесс, а посажёным отцом был сам король. Дружкой Абдуллы был Джамал. Вручая Абдулле обручальные кольца, он шепнул, что ангелы унесли жизнь Хазруэля ещё утром.
– Вот и хорошо, – добавил Джамал. – Теперь мой пёсик перестанет чесаться!
Пожалуй, единственными важными персонами, которые не явились на свадьбу, были кудесник Салиман и его супруга. К королевской немилости это имело лишь косвенное отношение. По всей видимости, Летти так круто поговорила с королём, когда тот собрался арестовать кудесника Салимана, что собралась рожать до срока. Кудесник Салиман не хотел оставить её одну. Однако в разгар церемонии пришла весть, что Летти произвела на свет дочь – совершенно здоровую.
– Отлично! – сказала на это Софи. – Так и знала, что мне на роду написано быть тётушкой!
Первой миссией двух новоиспечённых послов было отправить по домам всех похищенных принцесс. Некоторые из них, в том числе крошечная принцесса Цапфана, жили так далеко, что в Ингарии об их странах почти ничего не знали. Послы получили задание заключить с этими странами торговые соглашения, а также отметить по пути все удивительные места для дальнейшего исследования. Хоул поговорил с королём. Тут же – ни с того ни с сего – вся Ингария заговорила о необходимости создания карты мира. Начали набирать и обучать исследовательские отряды.
Путешествие, возня с принцессами и переговоры с королями отнимали у Абдуллы столько времени, что он так и не собрался сделать Цветку‑в‑Ночи решительное признание. Ему постоянно казалось, будто завтра найдётся более подходящий момент. Но вот наконец перед самым прибытием в далёкий Цапфан он понял, что больше откладывать нельзя.
Он набрал в грудь побольше воздуху. Он почувствовал, что бледнеет.
– Я на самом деле не принц, – выдавил он.
Ну вот. Всё сказано.
Цветок‑в‑Ночи чертила очередную карту и подняла глаза от стола. Неяркий отсвет масляного фонарика в шатре делал её даже краше обычного.
– А, так я знаю, – ответила она.
– Что? – прошептал Абдулла.
– Понимаешь, в воздушном замке у меня, само собой, было достаточно времени подумать о тебе, – сказала она. – И довольно скоро мне стало ясно, что все твои рассказы – романтические выдумки, ведь они были так похожи на мои мечты, только наоборот. Знаешь, я всегда представляла себе, будто я обычная девушка, а мой отец торгует коврами на Базаре. Я воображала, как вела бы его дела…
– Ты просто чудо! – воскликнул Абдулла.
– Тогда ты тоже, – ответила Цветок‑в‑Ночи, снова склоняясь над картой.
Они вернулись в Ингарию в назначенный день, обзаведясь лишней вьючной лошадью, нагруженной конфетами, которые принцессы обещали Валерии. Там были шоколадки, засахаренные апельсины, глазированный фундук и орешки в мёду, но чудеснее всех оказались конфеты от крошечной принцессы – тончайшие слои карамели, толщиной с бумагу, которые крошечная принцесса назвала «Летние Листочки». Они были сложены в такую красивую коробку, что, когда Валерия подросла, она хранила там драгоценности. Как ни странно, с тех пор Валерия почти перестала плакать. Король не понимал, что произошло, но Валерия как‑то объяснила Софи, что когда тебе велят плакать тридцать человек разом, это несколько отвращает от подобных занятий.
Софи и Хоул продолжали жить в бродячем замке – надо признать, не без ссор, хотя, поговаривали, это соответствовало их представлениям о счастье. Одним из его фасадов был роскошный особняк в долине Чиппинг. Когда Абдулла и Цветок‑в‑Ночи вернулись из путешествия, король и им пожаловал землю – в долине Чиппинг – вкупе с разрешением построить там дворец. Однако домик они выстроили совсем скромный: у него даже была соломенная крыша! Но сад вокруг домика вскоре превратился в ингарийскую достопримечательность. Говорят, что разбить его Абдулле помогал по меньшей мере один из придворных магов – ведь иначе откуда – даже у посла – могут взяться рощи колокольчиковых деревьев, цветущие круглый год?